Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Далеко? - переспросил он, впиваясь ей в лицо безумным взглядом. - Двадцать лет? Я родился как раз двадцать лет назад. Ну почему мне нельзя вернуться в утробу матери и никогда уже не рождаться? За что нас посылают в этот проклятый мир? И зачем только Бог сотворил его! Что в нём проку? Неужели нельзя было оставить всё как есть?

Он замолк, а Хелен подумала, что нужно как-то заставить его поспать. У неё словно появилась ещё одна душа, вдобавок к прежней, чтобы дать ей силы выдержать то, что иначе было бы для неё невыносимым. Невообразимым доселе усилием воли она сдержала смятение собственной души и, ласково гладя по волосам несчастного мальчика, снова уткнувшегося ей в колени, заставила себя запеть для него, как колыбельную, ту самую пе­сенку, которую он когда-то очень любил и которой она, со всей важностью воображаемо­го материнства, нередко убаюкивала его в детстве.

Давнее волшебство сохранило свою силу. Вскоре пальцы, вцепившиеся ей в руку, разжались, и по его дыханию она поняла, что он спит. Она сидела, как каменное изваяние, не осмеливаясь пошевелиться и едва дыша, чтобы не прервать те блаженные минуты за­бвения, когда океан покоя, обнимающий всё и вся, мог хоть ненадолго наводнить вы­жженную пещеру его сердца. Она сидела неподвижно до тех пор, пока ей не начало ка­заться, что от усталости она вот-вот мешком свалится на пол, и только острые иглы боли, то тут то там прошивавшие её насквозь, словно винтами или спицами скрепляли её тело, не давая ему упасть. До сих пор она не знала, что такое усталость, но теперь сполна полу­чила то, чего не ведала раньше. Однако измученное тело, облекавшее её душу, не давало ей забыть о внешней реальности, притупляя её горе и тем самым наделяя её жалким подо­бием покоя.

Сколько она просидела вот так, она не знала и не могла знать. Ей казалось, что про­шло уже бесконечное множество часов, но, хотя весенние ночи были короткими, темнота ещё и не думала рассеиваться. Тут Хелен вспомнила, что в каморку почти не проникает солнечный свет, и её охватила тревога: что если её отсутствие обнаружится, или кто- нибудь увидит, как она возвращается домой?

Наконец, какое-то нечаянное движение разбудило Леопольда. Он тут же вскочил на ноги с выражением безудержной радости, но в следующее же мгновение лицо его искази­ла гримаса страдания.

- О Боже, так значит это правда? - выкрикнул он. - Ах, Хелен, мне приснилось, что я невиновен, и всё это - просто ночной кошмар! Скажи, скажи мне, что я сплю! Скажи мне, что я не убийца!

Он с неистовой силой схватил её за плечи и потряс, словно желая пробудить её от летаргического оцепенения.

- Я и сама надеюсь, что ты невиновен, братец, но в любом случае сделаю всё, чтобы защитить тебя, - сказала Хелен. - Только для этого ты должен пообещать мне взять себя в руки, чтобы я могла вернуться домой.

- Нет! - вскричал он. - Не уходи от меня, Хелен! Если ты уйдёшь, я сойду с ума, по­тому что тогда ко мне придёт она!

Хелен внутренне содрогнулась, но усилием воли удержала внешнее спокойствие.

- Подумай, что будет, если я останусь, - рассудительно сказала она. - Обнаружится, что меня нет, и тётушка поднимет на ноги всю округу. Ещё подумают, что меня. - она осеклась и замолчала.

- Конечно! И не только тебя, а кого угодно! - воскликнул Леопольд. - Ведь я ещё на свободе. О Боже! Неужели всё так ужасно? - и он спрятал лицо в ладонях.

- И тогда, Польди, - продолжала Хелен, стараясь говорить как можно ровнее, - они придут сюда, найдут нас с тобой, и я не знаю, что будет дальше.

- Да, да, Хелен! Иди скорей домой. Оставь меня и иди! - торопливо зашептал Лео­польд, снова хватая её за плечи, словно для того, чтобы вытолкнуть её из каморки, но при этом продолжая говорить. - Я знаю, тебе надо идти, но когда придёт утро, я сойду с ума. Лучше бы мне и вправду сойти с ума; потому что утро хуже ночи, ведь в его свете я вижу собственную черноту. Иди же, Хелен, иди! Но ты ведь придёшь ко мне, как только смо­жешь, правда? Как мне узнать, когда тебя ждать? Сколько сейчас времени? Мои часы остановились.с тех пор, когда. Боже, скоро здесь будет совсем светло. Хелен, теперь я знаю, что такое ад. Так, где же... - он пошарил в кармане сюртука и что-то нам нащу­пал. - Ага! Живым я им не дамся. Ты умеешь свистеть?

- Да, Польди, - дрожа ответила Хелен. - Разве ты не помнишь, как сам учил меня?

- Да, да. Тогда, когда будешь подходить к дому, начинай свистеть и не останавли­вайся. Если я услышу хоть один шаг без свиста, то убью себя.

- Что у тебя там? - спросила Хелен в новом приступе страха, увидев, что он не вы­нимает руку из кармана.

- Всего лишь нож, - хладнокровно ответил он.

- Отдай его мне, - так же хладнокровно сказала она.

Он рассмеялся, и его смех был страшнее любого крика и плача.

- Нет уж, я не настолько глуп, - ответил он. - Кроме ножа у меня никого нет. Кто ещё защитит меня, пока тебя нет? Ха-ха!

Она решила, что лучше не отнимать у него это утешение, да, в общем-то, и не боя­лась, что чей-то случайный визит заставит Леопольда пустить его в ход. Разве только по­лиция действительно явится сюда, и тогда. «А что ещё ему делать?» - подумала она

- Ну хорошо, хорошо, не буду тебя уговаривать, - примирительно сказала она. - Да­вай ложись, я укрою тебя своей шалью, и ты будешь думать, что это я обнимаю тебя. Я приду, как только смогу.

Леопольд повиновался. Она покрыла его шалью и поцеловала его.

- Спасибо тебе, Хелен, - тихо проговорил он.

- Молись Господу, чтобы Он спас тебя, - ответила она.

- Мне осталось одно спасение - смерть, - отозвался он. - Я буду просить Его об этом. Но ты иди, Хелен, иди. Я постараюсь взять себя в руки, ради тебя.

Он проводил её взглядом, в котором поселилось весь адский ужас безмолвного отча­яния. Я не стану пытаться дальше описывать его чувства.