Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

В этот момент, как бы напоминая ему, что у него самого есть дела, зазвонил колокол здания суда, и он встал, чтобы идти.

Глава девятая. Колокол бьет трижды

Позднее Эдварду Джойнеру показалось, что все его детство преследовал звон колокола здания суда. Он проникал почти в каждое его воспоминание о ранней юности. Он бил дико, то громче, то тише, в бурные осенние дни. В острой, сладостной прелести весны, в цветении апреля и зелени мая колокол здания суда тоже был там: он давал дерзкий импульс призрачным одиночествам июня, проникая в шелест листвы, говоря утру своим пробуждением «Приходите в суд» и разгоняя дремотное оцепенение полудня «Снова в суд».

Это был стремительный и полнозвучный крик, быстрый удар, бьющий по пятам звука. Его наглый язык, его жесткий и быстрый удар всегда были одинаковыми, но никогда не казались одинаковыми. Непрерывный ритм ударов бил в его сердце, мозг и душу всеми страстными и безумными волнениями человеческой судьбы и ошибок, и он вписывал в этот звук свои собственные воображаемые смыслы.

В детстве он никогда не слышал его без учащенного биения пульса, резкого, сухого сжатия горла, оцепенелой воздушности глубокого волнения. Утром, сияющим утром весны, он, казалось, говорил ему о работе, о том, что мир уже на ногах и идет вперед, к грохочущему движению полудня. После полудня он заговорил на другом языке, нарушив тусклую тишину сонного покоя требованием действия. Он говорил с телами, дремлющими в полуденном тепле, и сообщал им, что они должны грубо прервать свою томительную сиесту. Он обращался к желудкам, одурманенным тяжелой пищей, набитым зеленью репы и кукурузой, стручковой фасолью и свининой, горячими бисквитами и горячим яблочным пирогом, и говорил, что пора подпоясать свои раздутые чресла для труда, что воля и характер человека должны возвыситься над его животом, что надо работать, и что ночь еще не наступила.

И снова, утром, он говорил о гражданских исках, о судебных процессах и спорах. Его тон был полон предписаний и повесток, явок и заявлений. Иногда его жесткий, быстрый язык выкрикивал: – Явиться!

– Появись, появись, появись, появись, появись, появись, появись!

Опять же:

– Ваша собственность – моя – моя – моя – моя – моя – моя – моя!

Или, опять же, жесткий, императивный, непреклонный, необъяснимый:

– Вы приходите в суд – в суд – в суд – в суд – в суд – в суд – в суд!

Или, еще более грубо и властно, просто:

– Суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд!

– Суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд – суд!

Днем колокол суда говорил о гораздо более смертельной каре – об убийстве на суде, о смерти в раскаленном воздухе, о тупом, медлительном горном несчастном, который сидел там, в ложе, под сотней пар жадных глаз, и, все еще наполовину не понимая, что он сделал, испустил внезапный всхлип убийцы, и в горле у него заклокотало, как кровь, и в тот же миг солнце залило глаза кровью, и во всем воздухе, в знойном воздухе, на языке и во рту, и по самому лицу солнца, в котором погасла вся яркость дня, ощущался вкус крови. Потом, когда звонкий удар продолжался, на зелени горного склона проступило облако, и вернулось золотисто-яркое солнце дня, и вдруг повсюду раздался птичий треск, быстрые и тайные лесные ноты, пули в пустыне, и дремотный шорох и гул трех часов. И вот под ногами мальчика застыла кровь убитого, тихо опустившаяся перед ним на расстояние вытянутой руки в знакомую землю, – все так же внезапно, быстро и непринужденно, все так же мягко, как тихий трепет в лесу. И когда наглые удары продолжались, он снова видел заключенного в ложе, все еще не понимающего, почему он это сделал, ошеломленного зверя, попавшего в стальные капканы закона, и теперь, когда на него смотрели сто пар жадных глаз, колокол здания суда бил в оцепенение жаркого полдня суровым императивом своей непреклонной команды:

– Убить – убить – убить – убить – убить – убить – убить – убить!

А потом, умирая в раскаленном воздухе, просто:

– Убивать – убивать – убивать- убивать- убивать- убивать- убивать!

Вряд ли люди более молодого и городского поколения способны осознать, как шестьдесят лет назад здание окружного суда определяло жизнь и судьбу людей во всей Америке. В Ливия-Хилл здание суда было центром общины, поскольку Ливия-Хилл был окружным судом еще до того, как стал городом. Город вырос вокруг здания суда, превратился в площадь и разбежался по дорогам, которые вели в четыре конца света.

А для деревенских жителей здание суда было еще большим центром жизни и интереса, чем для горожан. Деревенские жители приезжали в город торговать и обмениваться, покупать и продавать, но, закончив работу, они всегда шли в здание суда. Когда проходил суд, их всегда можно было встретить здесь. Здесь, на площади перед зданием, стояли их мулы, лошади, упряжки волов и крытые повозки. Здесь, внутри здания, проходили их светские беседы и преступная жизнь. Здесь проходили их судебные процессы, иски и наказания, здесь обвиняли их родственников, оправдывали или осуждали их друзей и врагов, здесь они вели свои тягучие разговоры об изнасилованиях, похоти и убийствах – вся форма и рисунок их жизни, их вид, их ощущения, их вкус, их запах.

Вот, собственно, и весь каркас Америки – чудовищный разрыв между ее проповедью и исполнением, между ее зерном праведности и холмом неправды. Не только в голосах и лицах этих деревенских людей, этих горцев, которые сидели, плевались, чертыхались и бездельничали на ступенях здания суда, но и в самом дизайне и конструкции самого здания суда проявилась форма и суть их жизни. Здесь и псевдогреческий фасад с фальшивым фронтом вздымающихся колонн, и высокие квадратные размеры зала судебных заседаний, и судейская скамья, и ложа для заключенных, и свидетельская трибуна, и стол адвокатов, и отгороженная перилами площадка для участников процесса, скамейки для зрителей, скрещенные флаги штата и страны, стальная гравюра Джорджа Вашингтона – во всем этом убранстве зала заседаний прослеживается стремление сохранить помпезность высокой власти, внешние символы достойного, беспристрастного исполнения закона. Но, увы, исполнение закона, как и сама конструкция здания суда, не было свободно от ошибок и не всегда