Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

было надежным. Внушительные дорические и коринфские колонны при ближайшем рассмотрении часто оказывались просто обшивкой, кирпичом и штукатуркой, пытающейся быть каменной. Какие бы претензии на классическую строгость ни делал сам зал судебных заседаний, высокие и мрачные на вид окна, как правило, оказывались немытыми. Какой бы эффект аттического изящества ни производил на медлительный ум обывателя фальшивый фасад, широкие темные коридоры были полны сквозняков и неожиданных вентиляций, темноты, скрипучих досок, скрипучих лестниц и зловещего капанья невидимого крана.

И запах здания суда был похож на запах террора, преступлений и правосудия в Америке – некая суть нашей жизни, некий пот из нас самих, некая субстанция, принадлежащая только нам, и безошибочно узнаваемая. Что это был за запах? Судебного правосудия в Америке? Чем пахли террор, закон и преступление на этой великой земле? Это был единый и в то же время самый высокий, тонкий и составной запах: состоящий из многих вещей, но, как и великий союз, который его породил, один запах и только один – единый и неделимый!

Это был запах пота, табачного сока и мочи, запах прокисшей плоти, ног, забитых писсуаров и развалившихся уборных. К ним примешивался и неуловимо перебивался запах смолистого дезинфицирующего средства, что-то вроде извести и квасцов, сильный аммиачный запах. Это был запах старых темных залов и старых отслуживших свое полов, холодный, темный, сырой и затхлый запах подвала. Это был запах старых подержанных стульев со скрипучими днищами, запах потёкшего дерева и заляпанных поверхностей; запах потёртых подлокотников, скамеек, кресел, прилавков, парт и столов; запах, как будто каждый сантиметр деревянных конструкций в здании был промаслен, пропарен, потёрт, затерт и отполирован человеческой плотью.

В дополнение ко всему этому, это был запах поношенной телячьей кожи, пожелтевших бумаг и черных чернил. Это был запах грубых башмаков, рукавов рубашек, комбинезонов, пота, сена и масла. Это был сухой, возбуждающий запах мела, крахмальных манжет, которые трещали, – запах, сопутствующий непрерывному шелесту сухих бумаг, хрусту сухих костяшек и пересохших пальцев, потиранию сухих, меловых рук, – запах деревенского адвоката, крахмала и сукна.

И еще, гораздо больше, чем все это, – это был запах очарования и ужаса, запах пульса и бьющегося сердца, тугого и сухого сжимания горла. Это был запах всей ненависти, ужаса, страха, сутяжничества и отвращения, какие только может знать мир; запах нестерпимой муки нервов, сердца и сухожилий человека, пота и безумия его лживой души, втянутой в обман, – весь огромный запах насилия, преступления и убийства, подлых злодеяний и разбитой веры. И к этому высокому и горному запаху ошибок, страстей, вины, корысти и неправды добавился один маленький запах справедливости, честности, правды и надежды.

Здание окружного суда было, в общем, Америкой – дикой Америкой, разросшейся, огромной, хаотичной, преступной Америкой. Это была Америка, пропитанная кровью убийц, Америка мучительная и бесцельная, Америка дикая, слепая и безумная, взрывающаяся сквозь свои ничтожные законы и жалкое притворство. Это была Америка со всеми ее почти безнадежными надеждами, почти безверными верованиями – Америка с огромным пятном на ней от ее собственной ошибки, с разбитым обещанием ее потерянной мечты и ее неосуществленного желания; и это была Америка также с ее невысказанными пророчествами, ее ненайденным языком, ее невысказанной песней. И по всем этим причинам она была для нас нашей собственной Америкой – со всем ее ужасом, красотой, нежностью и ужасом – со всем тем, что мы знаем о ней, что никогда не было доказано, что никогда еще не было произнесено – единственной, которую мы знаем, единственной, которая существует.

Интерес юного Эдварда Джойнера к зданию суда и к колоколу был двойным: звук этого огромного и наглого колокола не только украшал почти все переживания его юности, но и был связан почти со всеми воспоминаниями об отце. Поскольку его отец был судьей окружного апелляционного суда, то в звоне колокола могла бы заключаться вся летопись жизни мальчика в этот период. Когда звонил колокол, суд заседал, и отец находился в городе; когда колокол не звонил, суд не заседал, и отец проводил заседание в другом городе.

Более того, когда начинал звонить колокол, отец был дома, и не успевал колокол отзвенеть, как он уже отправлялся в суд. Церемония его ухода была всегда одна и та же; сын наблюдал ее тысячу раз, и она никогда не менялась и не менялась ни на йоту. Домой он возвращался в час дня, чтобы пообедать – или, как тогда говорили, поужинать. Он ел в озабоченном молчании, говорил редко и, вероятно, думал о деле, которым занимался в данный момент. После ужина он шел в свой кабинет, растягивался на старом кожаном диване и дремал три четверти часа. Сын часто наблюдал за ним во время этой короткой сиесты; он спал, расстелив на лице платок, и была видна только макушка его лысой головы. Часто во время такого сна раздавался грозный храп, и большой платок раздувался под его напором, как парус при полном ветре.

Но какой бы глубокой ни казалась эта дремота, он неизменно просыпался при первом же ударе колокола суда, срывал с лица платок и резко выпрямлялся с выражением сильного, почти изумленного удивления на красном лице и в круглых голубых глазах:

– Вот и звон! – кричал он, как будто этого он ожидал меньше всего на свете. Затем он вставал, хромая, подходил к своему столу, запихивал в старый потертый портфель бумаги и документы, нахлобучивал на голову старую потрепанную шляпу и, тяжело прихрамывая, шел по коридору в гостиную, где мать юного Эдварда занималась шитьем.

– Я сейчас ухожу! – объявлял он тоном, в котором, казалось, слышалось резкое и испуганное предупреждение. На это жена ничего не ответила, а спокойно продолжала заниматься шитьем, как будто все это время ожидала этой неожиданной информации.

Тогда отец Эдварда, посмотрев на нее с минуту в некотором недоумении и нерешительности, хромал по коридору, останавливался на полпути, снова хромал к открытой двери и довольный кричал:

– Я говорю, я иду!

– Да, Роберт, – спокойно отвечала жена, все еще занятая своей иглой. – Я тебя слышала.

После этого он снова удивленно и недоуменно смотрел на нее и наконец пробурчал:

– Вам что-нибудь нужно от города?

На это она ничего не отвечала, а только подносила иголку к свету и, щурясь, вдевала нитку.

– Я говорю, – кричал он, словно кричал кому-то на вершину горы, – есть ли – что-нибудь, что – вы – хотите – от – города?

– Нет, Роберт, – отвечала она с тем же безумным спокойствием, – я думаю, что нет. У нас есть все, что нужно.

При