Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

нависала над темной рекой, как пылающая вулканическая гора. Из-за нее и дни здесь внизу были намного короче. Солнце скрывалось за ней вскоре после обеда, и тогда наш лагерь оказывался в тени. Через некоторое время из-за месы начинал струиться закатный свет. Тогда она становилась похожа на огромную цельную чернильно-черную скалу на фоне пылающего неба.

Неудивительно, что эта штука беспокоила и дразнила нас; она всегда была перед нами и постоянно менялась. Черные грозы накатывали из-за нее и набрасывались на нас, как пума на добычу, без предупреждения. Молнии плясали вокруг месы и били в нее, и мы постоянно ожидали, что они подожгут кусты. Никогда я не слышал такого оглушительного грома, как там. Скалы отражали его на нас, и мы думали, что сама меса, хоть и кажется таким монолитом, должно быть, полна глубоких каньонов и пещер: это объясняло бы продолжительный рокот и грохот, следовавшие за каждым ударом грома. Когда грохот в небе стихал, меса продолжала гудеть, как барабан, и будто сама рокотала и гремела.

Однажды я охотился на индеек. Как раз когда солнце начало садиться, я вышел на ровное место, поросшее кроличьей щеткой, еще желтой; косые лучи света, играя в ней, отчетливо выявляли рельеф почвы. Я заметил несколько длинных прямых насыпей, похожих на борозды от плуга: они тянулись от реки вглубь берега. Разглядеть их я уже не успевал. Я срезал ивовую ветку и вбил вешку в один из гребней. Назавтра я взял лопату, спустился к той равнине, поросшей кроличьей щеткой, и покопался в песчаной почве. То, что я нашел, было, безо всякого сомнения, старым магистральным оросительным каналом, выложенным гладкими твердыми булыжниками на глиняном растворе, со шлюзами, через которые вода выходила в канавы. В этих канавах я отрыл несколько горшков, все битые, наконечники стрел и очень красивый, хорошо отшлифованный каменный топор.

В ту ночь я не вернулся в хижину, а отвез свои находки Блейку, который все еще был на севере со скотом. Конечно, мы оба знали, что индейцы когда-то жили по всем этим землям, но мы были уверены, что каменными орудиями они не пользовались уже очень давно. В древние времена здесь, похоже, была колония индейцев пуэбло: оседлые жители, как племена таос и хопи, а не кочевники, как навахо.

Людей, живущих в одиночестве на отшибе, вроде нас, как-то трогают следы человеческого труда и заботы в пустынной местности. Они приходят к тебе как своего рода послание, заставляя по-другому относиться к земле, которую топчешь каждый день. Зимнее пастбище нравилось мне больше всех мест, где я жил до того. Каждое утро, когда я выходил из хижины за водой, меня заново охватывал восторг от нашего уютного жилища, реки и древней месы с пылающей, как костер, вершиной. Мне хотелось посмотреть, что там на другой стороне, и очень скоро я отпросился на день и переправился через реку вброд в месте, где она была широкой и мелкой, к северу от нашего лагеря. Я поехал вокруг месы и ехал, пока снова не наткнулся на реку под южным склоном.

В этой поездке я лучше понял, как на самом деле устроена меса. С внешней стороны она вся состояла из тех же отвесных утесов твердой синей породы, но местами они перемежались гораздо более мягким камнем. В этих мягких полосах стекающая вода когда-то прорыла глубокие сухие желоба, по которым, конечно, можно было взобраться на всю длину, но ни один из них не доходил до верха месы. Верх, судя по всему, был единой огромной плитой очень твердой породы, и она лежала на смешанной массе основания, как крышка старомодного мраморного стола. Промытые водой канавы поднимались на сотни футов по утесам, но всегда останавливались под этим огромным карнизом, который выступал над изъеденными ветром и водой склонами наподобие гранитной полки. Очевидно, именно из-за этого сплошного верхнего слоя плато было недоступно. Я вернулся в лагерь той ночью, убежденный, что, если мы когда-нибудь поднимемся на месу, для этого нужно следовать путем скота – через реку и вверх по единственному каньону, который спускается до уровня воды.

III

Мы перегнали стадо на зимнее пастбище в конце ноября. В начале декабря приехал бригадир со щедрыми припасами к Рождеству. На этот раз он привез с собой пассажира – жалкую развалину, старика, подобранного в Тарпине, железнодорожном городке в тридцати милях к северо-востоку от нас, где Ситуэллы закупали провизию. Старик был какими-то судьбами приблудившийся в наши края англичанин, звали его Генри Аткинс. Он побывал камердинером, санитаром в больнице, поваром, а еще много лет служил стюардом-официантом в пароходной компании «Анкер-лайн». В последнее время он готовил для овцеводов на пастбищных землях где-то поблизости. Они сделали что-то нечестное, и им пришлось уносить ноги. Старого Генри бросили в Тарпине, где он быстро пропил все заработанные деньги. Когда Рэпп подобрал его там, он жил подаянием.

– Я сказал, что мы не можем ему платить, – объяснил Рэпп. – Но если он хочет остаться здесь и готовить для вас до моего следующего приезда, у него будет много еды и крыша над головой. В Тарпине он спал в конюшне. Он говорит, что хороший повар, и я подумал, что он может скрасить вам рождественские дни. Он не будет вам мешать, у него нет дурных замашек бродяги – бродягу я сразу вижу. В следующий раз я привезу ему старую одежду с ранчо, и вы сможете нанять его, если захотите. Весь его багаж – этот сверток в газете, а в нем ничего, кроме обуви – пары лакированных туфель и пары спортивных. Главное – никогда, ни при каких обстоятельствах не уходите развлекаться вдвоем, оставив его со скотом. Ни на час, имейте в виду. У него не хватит ни силенок, ни мозгов.

Для нас с Блейком жизнь стала праздником, когда появился старый Генри. Он оказался отличным поваром и хорошо вел хозяйство. Хижина у него сияла, как игрушечный домик; он всю ее убирал ветками пиньона и украшал кухонные полки затейливыми кружевами, вырезанными из газет. Он научился застилать койки, когда был санитаром в больнице, и наши нары на ощупь казались постелью из «Гарвей-хауса». До сих пор это лучшее, что я могу сказать о любой постели. И он был такой вежливый, воспитанный старичок; простой и добрый, как ребенок. Я часто удивлялся, как такому невинному и беззащитному человеку удалось вообще выжить, прожить почти семьдесят лет в столь суровом мире, как наш. Кто угодно мог его обмануть. Он не держал зла