Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

квартале, где жили цветные, за депо. В его комнату вела синяя, как небо, дверь прямо с улицы. Он вошел, не зажег света и не сделал попытки раздеться, а повалился как был на кровать и уснул. Шляпа застряла между железными прутьями кроватной спинки, золото посыпалось из карманов и покатилось по голому полу в темноте.

Я чиркнул спичкой и зажег свечу. Кровать занимала полкомнаты; на комоде стояла сумка с чистой одеждой, прямо как он принес ее из рейса. Я вынул одежду и начал подбирать деньги; вытащил банкноты из шляпы, опустошил карманы, собрал монеты, лежавшие во впадине кровати у его тела, и все сложил в сумку. Потом задул свечу и сел сторожить. Я доверял всем парням, бывшим в ту ночь в «Рубиновом фонаре», кроме Барни Ши. Тот мог попытаться что-нибудь выкинуть с чужаком, живущим в мексиканском квартале. Однако ночь прошла тихо, и было очень холодно. Я нашел на стене зимнюю шинель Блейка и завернулся в нее. Я ничуть не пожалел о своем решении, когда по всему мексиканскому кварталу закукарекали петухи и залаяли собаки. Наконец взошло солнце и в один миг залило пустыню и глинобитный городок красным цветом. Я начал тормошить человека на кровати. Будить людей, не желающих вставать, было частью моей работы, и я не унимался, пока не поставил его на ноги.

– Привет, малыш, пришел меня звать?

Я сказал, что пришел позвать его позавтракать в «Гарвей-хаус».

– Ты должен мне хороший завтрак. Я привел тебя домой прошлой ночью.

– Конечно, буду рад компании. Погоди, я немного умоюсь.

Он взял мыло, полотенце, расческу, вышел во внутренний дворик, аккуратный песчаный квадратик, со всех сторон окаймленный цветами и виноградными лозами, и умылся у корыта, в которое лилась вода из насоса. Потом позвал меня качать воду ему на голову. Постояв несколько секунд под ледяной струей, он выпрямился, стуча зубами.

– Вот это выполощет хмель из головы, а? Хорошо-то как, а, Том!

Вскоре он начал ощупывать боковые карманы:

– Мне приснилось или я вчера сорвал несколько джекпотов?

– Деньги у тебя в сумке, – сказал я ему. – Ты их не заслужил, потому что был слишком пьян, чтобы о них позаботиться. Мне пришлось пойти за тобой и подобрать их из грязи.

– Хорошо. Пополам. Легко пришло, легко ушло.

Я сказал, что мне от него ничего не нужно, кроме завтрака, но уж это безотлагательно.

– Не торопись, сынок. Мне надо сменить рубашку. Эта мокрая.

– Она хуже, чем мокрая. Тебе нельзя ходить в город не переодевшись. Ты здесь чужой, а это производит плохое впечатление.

Он пожал плечами и принял надменный вид. У него было квадратное честное лицо и твердый взгляд, которому плохо давалось циничное выражение. Я знал, что он порядочный малый, хоть он и пил и буянил с тех пор, как появился на нашем участке.

После завтрака мы вышли и сели на солнышке там, где дощатый тротуар перекинулся через песчаный овраг, образуя что-то вроде моста. У нас состоялся долгий разговор. Я нес сумку с выигрышем Родни и в конце концов уговорил его пойти со мной в банк. Мы положили все до последнего цента на сберегательный счет, к которому он не мог прикоснуться в течение года.

С той ночи мы с Блейком стали закадычными друзьями. Он был из тех людей, которые готовы что угодно сделать для другого и ничего для себя. Среди рабочих таких много. Они не видали успеха, который приучил бы их к своего рода систематическому эгоизму. Блейку не повезло в жизни. Он сбежал из семьи мальчишкой, потому что его мать снова вышла замуж – за человека, с которым встречалась, когда ее муж, отец Родни, был еще жив. Родни обручился с девушкой на Южно-Тихоокеанской железной дороге, а девушка его, как он выразился, надула. Он поехал в Мексику и позволил друзьям вложить все его сбережения в нефтяную скважину, а друзья его обобрали. Что ему нужно было, так это приятель, порядочный малый, перед которым можно держать ответ. Я был на десять лет моложе, и получилось удачно. Блейку нравилось быть старшим братом. Полагаю, то, что я был сиротой и в каком-то смысле ничейным, помогло ему передо мной раскрыться. Он, конечно, сильно привязался ко мне, и я к нему тоже. В ту зиму у меня случилось воспаление легких. Миссис О’Брайен мало что могла для меня сделать: у бедной женщины была тяжелая работа и полный дом детей. Блейк забрал меня к себе в каморку и вместе со старой мексиканкой ухаживал за мной. Ему бы своих сыновей, чтобы заботиться о них. Природа полна таких замещений, но они всегда кажутся мне печальными, даже в ботанике.

До весны я не мог выходить, а потом доктор и отец Дюшен сказали, что я должен бросить ночную работу и все лето жить на открытом воздухе. Не успел я опомниться, как Блейк уволился с железной дороги Санта-Фе и устроил нас обоих в скотоводческую компанию Ситуэлла. Джонас Ситуэлл был одним из крупнейших скотоводов в нашей части Нью-Мексико. Мы с Родди должны были все лето пасти стадо на ранчо, а потом отогнать его в зимний лагерь на реке Крусадос и держать там на пастбище до весны.

Мы выехали около первого мая и соединились со своим стадом в двадцати милях к югу от Парди, в направлении Синей месы. Синяя меса была приметной, мы ее всегда видели из Парди – на равнинной местности ориентиры так много значат. К северо-западу, в сторону Юты, у нас были Мормонские пики, три острые голубые вершины, которые всегда там маячили. Синяя меса располагалась к югу и имела гораздо более насыщенный цвет, почти фиолетовый. Говорили, что там сама порода глубокого фиолетового оттенка. Из нашего городка меса выглядела как голая синяя скала, одиноко стоящая на равнине, почти квадратная, только чуть выше с одного конца. Старожилы говорили, что на месу никто никогда не поднимался, потому что склоны почти отвесные, а река Крусадос огибает ее с одного края и подмывает.

Мы с Блейком знали, что зимний лагерь Ситуэлла находится на реке Крусадос, прямо у подножья месы, и все лето, пока бродили со скотом от одного водопоя к другому, строили планы, как заберемся на месу и станем первыми людьми, чья нога туда ступила. После ужина мы раскуривали трубки, смотрели на закат и, кроме восхождения на месу, почти ни о чем не говорили. Работа была легкая; сказать по правде, на нее за глаза хватило бы и одного человека. Люди Ситуэлла хорошо относились к своим работникам. Джон Рэпп, бригадир,