Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

– самая мрачная тайна профессора. Во святом крещении Сент-Питер получил имя Наполеон Годфри. В семье всегда был Наполеон – с тех пор, как далекий предок вышел в отставку из Великой армии. В Канзасе Годфри сократил свое имя, и даже дочери не знали, как его звали изначально.

– Знаешь, – сказал он жене, вставая, чтобы идти спать, – я думаю, что у меня откроется второе дыхание. Но сейчас я не хочу ничего чересчур волнующего. Париж слишком прекрасен и слишком полон воспоминаний.

XVI

Как-то весенним субботним утром, работая в старом доме, профессор услышал энергичные шаги, громкие на лестнице без ковра. Голос Луи окликнул:

– Cher Papa, я не слишком помешаю?

Сент-Питер встал и открыл ему. На Луи были бриджи с гольфами и фиолетовая куртка с меховым воротником.

– Нет, я не собираюсь играть в гольф. Передумал, но не успел переодеться. Я хочу, чтобы вы прокатились с нами вдоль озера. Рози едет завтракать с друзьями в Загородный клуб. Мы прокатимся с ней, а потом высадим ее там. День выдался чудесный.

Луи острым, заинтересованным взглядом пробежал по убогой комнатке. Он усмехнулся:

– Старый медведь просто любит свою старую берлогу, да? Я прекрасно понимаю. Здесь родились ваши дети. Не дочери – сыновья, ваши великолепные сыновья – испанские первопроходцы! Я горжусь родством с ними, пускай даже через жену. А ваше одеяло – определенно испанский штрих!

Луи схватил фиолетовое одеяло, набросил себе на грудь и, отодвинув проволочную даму, оглядел себя в зеркало Августы.

– И из него выйдет очень подходящий халат для Луи, ведь правда?

– Это одеяло Броди, драгоценная памятка. Получено им в подарок от друга, впоследствии потерянного: тот привез это одеяло из Мексики.

– Броди, вот как? – Луи погладил одеяло и с возросшим восхищением посмотрел на него в зеркало. – Я никогда не прощу судьбе, что у меня не было возможности узнать этого замечательного человека.

Брови профессора вопросительно поднялись:

– Это могло получиться неловко – в смысле Рози, вы понимаете.

– Я никогда не вижу в нем соперника, – сказал Луи, широким жестом отбрасывая одеяло. – Я вижу в нем брата, обожаемого гениального брата.

Полчаса спустя они неслись по сельской местности, которая только начинала зеленеть. Розамунда с отцом на заднем сиденье, Луи напротив. Профессору показалось, что у Луи что-то на уме; он следил за женой беспокойными блестящими глазами, словно выжидая удобного момента.

– Знаете, доктор, – сказал он наконец, – мы решили отказаться от нашего дома, прежде чем уехать за границу, и сэкономить на аренде. Мы перевезем книги и картины в «Броди» (и наши свадебные подарки, конечно), а серебро положим в банк. Из нашей нынешней мебели нам мало что понадобится. Может, вам пригодится что-нибудь из нее? И мне только что пришло в голову, Рози, – тут он наклонился вперед и похлопал жену по колену, – можно попросить Скотта и Кэтлин зайти и выбрать все, что им понравится. Нет смысла утруждать себя продажей, мы так мало выручим.

Розамунда посмотрела на него в изумлении. Было совершенно очевидно, что до этого они не обсуждали ничего подобного.

– Луи, не выдумывай, – тихо сказала она. – Им не нужны твои вещи.

– Но почему нет? – игриво настаивал он. – Это очень хорошие вещи. Не подходят для «Броди», но вполне подойдут для маленького дома. Мы тщательно выбирали их и не хотим, чтобы они попали в какую-нибудь грязную лавку.

– Им это не грозит. Мы можем сложить их на чердаке в «Броди», Бог свидетель, там места хватит! Не обязательно что-нибудь с ними делать прямо сейчас.

– Жаль, когда кто-нибудь мог бы ими пользоваться. Я знаю, Скотту очень пригодился бы мой комод. Помню, он им восхищался и говорил, что у него никогда не было такого, с нормальными ящиками для рубашек.

Розамунда презрительно скривила губы.

– Рози, не надо так! Это нехорошо. Прекрати! – Луи потянулся к жене и мягко потряс ее за локти. – И как ты можешь быть уверена, что Макгрегоры не захотят наших вещей, если ты их никогда не спрашивала? Какие у нее упорные убеждения!

– Они не захотят, потому что эти вещи наши, твои и мои, если хочешь знать, – холодно сказала она, отстраняясь от мужа.

Луи откинулся на сиденье и сдался.

– Почему ты думаешь такие гадости? Я в это не верю, вот что! Ты такая обидчивая. Скотт и Китти, может быть, немного дичатся, но вполне возможно, что они освоятся, если ты мило с ними об этом поговоришь. – Он оправился и снова начал уговаривать. – Знаете, доктор, ей взбрело в голову, что у Макгрегоров на нас зуб. Ни с того ни с сего.

Розамунда совсем побледнела. Ее верхняя губа, так похожая на губу матери, когда ее хозяйка в хорошем расположении духа, и гораздо более жесткая – когда нет, опустилась, как стальной занавес.

– Я случайно знаю, Луи, что Скотт прокатил тебя на вороных в Клубе искусств и словесности. Можешь называть это зубом или как хочешь.

Марселлус был явно потрясен. Он принял печальный вид.

– Что ж, если он так поступил, это, конечно, было не очень мило с его стороны. Но ты уверена, Рози? Люди обожают распускать всякие слухи и сеять семейные раздоры.

– Это не люди и не слухи. Я знаю точно. Мне сказала лучшая подруга Кэтлин.

Луи откинулся назад и затрясся от смеха.

– О, профессор, дамы, дамы! Что они делают друг с другом!

Сент-Питеру было очень неловко.

– Розамунда, я бы не стал принимать такие свидетельства. Я не верю насчет Скотта и этой истории и думаю, что Луи правильно смотрит на дело. Люди как дети, а Скотт беден и горд. Думаю, если бы Луи ему предложил комод, он пришелся бы ему по сердцу. Боюсь, у тебя это получилось бы не очень тактично.

– Профессор, я зайду в контору к Макгрегору и спрошу. Если он откажется, тем хуже для него. Он потеряет очень удобный предмет мебели.

Бледность Розамунды сменилась румянцем. К счастью, они уже катили по усыпанной гравием дорожке, петляющей среди подстриженных газонов Загородного клуба.

– Луи, со своими вещами ты можешь делать что хочешь. Но я не хочу, чтобы что-нибудь из моих оказалось у Макгрегоров. Я слишком хорошо знаю юмор Скотта и те шутки, которые он будет отпускать по их поводу.

Машина остановилась. Луи выскочил и подал руку жене. Он поднялся с ней по ступеням к двери, и его спина выражала такую терпеливую доброту и бережную заботу, что профессор от негодования прикусил нижнюю губу. Луи вернулся совершенно серый от усталости и опустился рядом на сиденье с печальной улыбкой умудренного опытом человека.

– Луи, – заговорил Сент-Питер с глубоким чувством, – случалось ли