Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

– Да. Дело в деньгах.

– Бог свидетель, я бы хотел, чтобы вы получили часть их. Но почему вы так долго тянули? Почему не заявили никаких претензий, когда передавали бумаги душеприказчику Тома, раз уж не сделали этого раньше? Почему не поставили вопрос передо мной тогда и не позволили мне заявить права на наследство от вашего имени?

Доктор Крейн больше не мог спокойно сидеть на стуле. Он начал тихо расхаживать в домашних туфлях, не глядя ни на что определенное, но, пока говорил, брал то один, то другой предмет – чертежные инструменты, чашку из-под какао, фарфоровый сливочник, – поворачивал и осторожно ставил на место: точно так же он обычно рассеянно вертел детали аппаратуры во время лекций.

– Я знаю, – сказал он, – внешние признаки против меня. Но вы должны понять причины моей оплошки. Вы знаете, как мало возможностей здесь в университете вести собственную линию исследований. Вы знаете, сколько времени я отдаю любому из студентов, кто честно трудится. Броди был, конечно, самым блестящим из всех моих учеников за все годы, и я не скупясь отдавал ему свое время и мысли. С радостью, конечно. Если бы он сам пожинал плоды своего открытия, я бы слова не сказал – хотя совершенно уверен, что он щедро вознаградил бы меня. Но кажется несправедливым, чтобы прибыль получал посторонний человек, а не те, кто помогал изобретателю. Вы, конечно, выигрываете – косвенно, если не прямо. Вы не можете отрицать, что эти деньги, вливаясь в вашу семью, укрепили вашу кредитоспособность и общую финансовую стабильность. Так и должно быть. Но ваше право менее определенно, чем мое. Я потратил время и силы, каждая крупица которых у меня на счету, на ту самую серию экспериментов, которая принесла результат. Марселлус получает выгоду как от работы Броди, так и от моей. Со мной определенно плохо обошлись – и вы совершенно правы, трудно получить вознаграждение, когда просишь о нем задним числом. Конечно, меня не порочит, что я не принял мер для защиты своих интересов. Я никогда не думал о работе своего ученика в денежном выражении. Но об этом подумали другие, и о моих интересах забыли, – горько заключил он.

– Почему бы вам не попросить у Марселлуса определенную сумму за потраченное время и консультации? Я думаю, он не откажет. Он собирается жить здесь. Внезапно разбогатевших всегда недолюбливают, и Марселлус, вероятно, не захочет усугубить всеобщую неприязнь к себе, а у вас много друзей. Мне кажется, я смогу убедить его, что игнорировать любое разумное требование будет недальновидно.

– Я думал об этом. Но брат моей жены советует другой путь.

– Ах да. Миссис Крейн говорила что-то в этом роде. Что ж, если вы собираетесь судиться, я надеюсь, вы обратитесь к хорошему адвокату, а вы не хуже меня знаете, что Гомер Брайт не таков.

Доктор Крейн покраснел и вскинулся:

– Сент-Питер, я уверен, что вы бескорыстны, но, откровенно говоря, думаю, что события исказили ваше суждение. Вы не понимаете, насколько ясно это дело для непредвзятых умов. Пусть я непрактичен, но у меня есть доказательства, на которые я могу опереться в своих притязаниях.

– Чем больше, тем лучше, если вы собираетесь полагаться на такого пустозвона, как Брайт. Если вы пойдете в суд, мне хотелось бы, чтобы вы выиграли дело.

Сент-Питер пожелал Крейну спокойной ночи, спустился по лестнице и вышел из здания в темноту сосновой рощи. Доказательства, говорит Крейн; вероятно, письма, которые Том писал ему в ту зиму, когда работал в Университете Джонса Хопкинса. Что ж, делать нечего, разве только попросить старого доктора Хатчинса, чтобы уговорил Крейна взять толкового адвоката. Риторика Гомера Брайта может убедить присяжных в деле об изнасиловании или двоеженстве, но восстановит против него судью в суде справедливости.

Профессор сделал круг по парку, прежде чем пойти домой. Он пал духом после разговора с Крейном и боялся, что не сможет заснуть. Он впервые увидел коллегу в таком неприглядном свете. Крейн узок, но честен; человек, на которого можно положиться в рискованной игре университетской политики. Он никогда не стремился урвать что бы то ни было для себя. Сент-Питер сказал бы, что вульгарный успех идеи Броди не может иметь для Крейна никакого значения, кроме удовлетворения его гордости как учителя и друга.

Парк был безлюден. Дуговые фонари не горели. Безлистые деревья стояли совершенно неподвижно в свете ясных звезд. Сент-Питер с грустью оглядывал окружающий мир: прибрежная земля у озера плоская и тяжелая, Гамильтон – маленький, тесный и душный. Университет, новый дом профессора, его старый дом – все вокруг казалось невыносимым, как лодка, в которой заключен страдающий морской болезнью человек. Да, возможно, что маленький мирок в странствии среди множества звезд может стать таким: лодкой, на которой больше нельзя путешествовать, с которой больше нельзя смотреть вверх и созерцать сияющие кольца вращения.

Он дернулся и пришел в себя. Ах да, Крейн; вот в чем беда. Будь Броди здесь сегодня вечером, он мог бы воскликнуть вместе с Марком Антонием: «Увы, превратности моей судьбы // Испортили такого человека!»[25]

XIV

По окончании семестра Сент-Питер поехал с Розамундой в Чикаго – помочь ей купить вещи для загородного имения. Ему очень хотелось остаться дома и отдохнуть – казалось, университетская работа этой зимой утомительна как никогда; но Розамунда решила, что он поедет, и миссис Сент-Питер сказала мужу, что он не может отказаться. Чикагский торговец привез много старой испанской мебели, а в ней никто не разбирался лучше самого Сент-Питера. Предполагалось, что он также и знаток ковров. Когда жена говорила, что нужно что-то сделать, профессор обычно по давно установившейся привычке повиновался. Инстинкты жены относительно обязательств перед другими людьми были вернее, чем у него.

В Чикаго с ними поехал Луи; там он должен был присоединиться к своему брату, тому самому, который торговал шелком в Китае, и отправиться с ним в Нью-Йорк на семейное торжество. Сент-Питеру было забавно и приятно видеть, что Луи чистосердечно не хочет их покидать – при малейшем поощрении он отправил бы брата одного и остался бы в Чикаго с женой и тестем. Они пообедали все вместе, после чего профессор и Розамунда отвезли братьев Марселлус на вокзал на ЛаСалль-стрит. Когда Луи послал им миллион воздушных поцелуев с задней площадки вагона с панорамными окнами, прицепленного к скорому поезду «Двадцатый век», и укатил прочь, продолжая кричать что-то жене, Сент-Питер, так часто сетовавший на переизбыток Луи в своей жизни, почувствовал внезапный спад, отчетливое ощущение потери.

Он взял Розамунду под руку, и они отвернулись от блестящих рельсов.

– Мы должны постараться,