Поколение М - Борис Акунин

призыву, а по найму. Соглашение о сверхсрочке подписывать завтра. Не явиться, и всё. Полгодика покалымить на Северах, мастера-подрывника везде оторвут с руками. А потом вернуться сюда. Может, еще когда-нибудь ее увидишь.

Но понятно было, что мысль дурацкая.

Перед сценой танцевали, и лучше всех понятно кто. Серега на нее любовался, запоминал. Эх, сфотографировать бы на память.

И случилось чудо.

— Эй, марсиане и космонавты! — заорал Макс. — Хорош плясать. У меня вот что! — Достал из сумки фотоаппарат. — Кто у нас умничка? Макс Брыкин у нас умничка. Делаем снимок «Виконт де Брыкилон, или Десять лет спустя»! Отпечатки разошлю всем, кто будет себя хорошо вести!

Принялся командовать:

— Девочки садятся на стулья, парни — в бельэтаж.

Всех рассадил, поставил. Серега тоже встал. Сам думал: а в Афган почта доходит? Должна. Пишут же в «ограниченный контингент» родственники. Лиду надо будет с карточки вырезать, наклеить на картонку.

— Ставлю автоспуск. Десять секунд. На старт, внимание, марш!

Брыкин опрометью кинулся на свое место, считая: девять, восемь, семь…

Сверкнуло, щелкнуло. На снимке жизнь остановилась, уже не изменится. Но это на снимке.

Дружинин громко сказал:

— Сядем-ка все, выпьем! За то, чтобы снова встретиться в том же составе! Только давайте не ждать десять лет. Ну-ка, собирайтесь в кучу. За такое надо пить хороший коньяк. Разолью, что осталось.

Все кроме Сереги собрались вокруг Славки. Побулькало. Стали рассаживаться.

— А ты чего, Клычов?

Ладно. Подошел, подставил стакан.

Свободное место за столом осталось только одно, рядом с Лолой, дочкой режиссера.

Сел. Все выпили за следующую встречу — поднес к губам, пить не стал.

— Ну и лицо у тебя, Клычов, — сказала Лола. — Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?

Едко спросила, с подковыром. Она тоже, как Серега, весь вечер сидела смурная. Не то что остальные.

Он повернулся. Черт знает, что на него нашло.

— Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.

У Лолы под очками округлились глаза.

— Ты… тоже?!

ЛОЛИТА ОКТЯБРЕВА

В эти дни Лола сделалась сентиментальной. Даже мелодраматичной. Смотрела вокруг, думала: никогда больше этого не увижу. И если раньше взгляд обычно цеплялся за уродства и маразмы окружающей действительности, то теперь наоборот. Майская зелень на бульварах была прекрасна. Перед памятником Пушкину зашмыгала носом. Надолго застряла на смотровой площадке перед университетом. Смотрела на широко раскинувшуюся Москву, бормотала: «Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением».

Это-то ладно, это-то понятно. Однако час назад, когда вышла из автобуса перед кинотеатром, убогим произведением совархитектуры, тоже защипало в носу.

Не в архитектуре, конечно, дело. Просто вспомнила себя семнадцатилетнюю, такую глупую и такую трогательную.

Уж десять лет с тех пор прошло,

И много переменилось в жизни для меня.

И сам, покорный общему закону

Переменился я, но здесь

Минувшее меня объемлет живо,

И, кажется, еще вечор

Бродил я в этих рощах…

Простояла так несколько минут. Потом из следующего автобуса вышел Макс Брыкин, заорал:

— О-о! Какие люди! Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел!

Он почти не изменился, тот же рот до ушей, только теперь стягивал патлы в конский хвост.

— Присоединился к культурным слоям населения? Прочитал Набокова? — улыбнулась она.

— Не обижай библиографа. Я читал всё на свете.

А какое впечатление на него произвела она? Видимо, никакого. В глазах Макса мужского интереса не считывалось — Лола всегда такое улавливала. Впрочем классическими мужскими взглядами «лицо-грудь-лицо» она была не избалована, поскольку лицо оставляло желать, а грудь как таковая отсутствовала.

Брыкин с шутливой галантностью наклонился, чмокнул руку.

— У вас пальцы пианистки, мадемуазель. Или мадам?

— Не пианистки, а машинистки. — Вопрос Лола проигнорировала. — Мое фортепиано — пишущая машинка.

Он удивился.

— Так мы коллеги! Я одно название, что библиограф. С утра до вечера перепечатываю всякое-разное. У тебя тоже девяносто в месяц, и ни в чем себе не отказывай?

— Поднимай выше. Сто двадцать. Я «оператор печатных устройств с иностранной клавиатурой», — процитировала Лола бумажку, выданную ей при увольнении. — За это полагается…

Не дослушав, Макс завопил:

— Лидка!

И кинулся к подъехавшей машине, из которой выходила Самотина. Дверцу ей придерживал Дружинин. Оба как с картинки сошли. Лолу пока не заметили.

Она отвернулась, направилась к входу, ощущая, как изнутри накатывает злость, перпетуум мобиле Лолиной жизни.

Двигатель заработал, зарычал те же десять лет назад, когда подло и жестоко зарубили на вступительном по литературе. От волнения Лола оговорилась. Назвала Некрасова «Николаем Александровичем», хотя только что, минуту назад цитировала Маяковского: «Вот Некрасов Коля, сын покойного Алеши, он и в карты, он и в стих, и так хорош на вид». Понятно было, что обмолвилась, но сволочь экзаменатор оборвал, сказал: стыдно не знать отчество великого русского поэта и влепил двойку. Еще и слово «русского» произнес с нажимом, антисемит поганый.

За дверью Лола разрыдалась, но не жалкими, а яростными слезами. В ней включился двигатель внутреннего сгорания. Внутреннее сгорание — хорошее название для запустившегося тогда процесса. Там же, в филфаковском коридоре, судьба подсказала, ради чего теперь жить. Пока Лола вытирала слезы и сморкалась, из аудитории вышла еще одна погорелица, с совершенно несомненной внешностью типа «сразу в Треблинку».

— Ревешь? — сказала. — Брось. Им же будет хуже. Я Маша. Маша Лившиц. Решила дать стране проживания шанс. Страна им не воспользовалась и поэтому пойдет на фиг.

Разговорились так, словно дружили много лет.

Машкины родители давно хотели уехать, это она ерепенилась. Любила русскую литературу, хотела ею заниматься. Семья у Лившицев демократическая, условились так: если Машка поступит на филфак — остаемся, нет — уезжаем.

Они через полгода и уехали. За это время Лола выяснила у новой подружки все подробности — как это делается. И обо всем договорилась.

Лившицы не подвели, через несколько месяцев пришел вызов от Сохнута. Едва дождавшись восемнадцатилетия, Лола отнесла заявление в ОВИР. Домашним ничего не сказала, решила — поставлю перед фактом.

Но попала на суку-инспекторшу. У каждого из этих скотов, Машка предупреждала, свои придирки, и управы не сыщешь. По закону совершеннолетней еврейке согласие родителей не требуется, но стерва с химзавивкой процедила: «У вас, гражданка Октябрева, отец инвалид 3 группы по зрению. Хотите его бросить — дело ваше. Кто предает свою страну, предаст и родного отца. Но вы уж