Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Не то чтоб О'Хара был мужчиной, которого впервые посетила мысль о женщине. Женщины всегда присутствовали в его жизни, с тех самых пор, как он, совсем еще мальчишкой, встретил растрепанную итальянскую девчонку на верфи среди штабелей бревен. Женщины окружали его всегда, что было совершенно естественно для такого беспощадного, язвительного и полного сил и энергии мужчины; к тому же он отличался привлекательностью и мог, если нужно, очаровывать и хитрить: мало кто сумел бы устоять против его обаяния. Его прошлое полнилось женщинами, но при этом они оставались на заднем плане, и он смотрел на романтические связи как на необходимость, никогда не заслонявшую самой важной для него цели – карьеры.

Но Оливия Пентланд привнесла в его рутинное существование нечто новое и волнующее… И он, стремящийся объять всю жизнь и весь опыт, самозабвенно отдался этому колдовскому чувству. Оливия не была для него просто одной из многих женщин. Она не походила на других… зрелая, сдержанная, прекрасная, восхитительная, умная и казавшаяся таким же свежим и переливчатым цветком, чистым, пусть и с толикой грусти, как ее юная дочь.

В начале их знакомства, когда они обсуждали переделку сада у Брук-Коттеджа, он внезапно поймал себя на том, что с изумлением наблюдает за ней, невольно переставая прислушиваться к ее словам. В мозгу у него билась лишь одна мысль: «Какая чудесная женщина… Я еще не видел ей подобных и, наверное, не увижу… Она сможет изменить всю мою жизнь, сможет показать мне любовь такой, как о ней рассказывают люди».

Она повлияла на него настолько сильно, что он отбросил всю ту вульгарную и циничную грубость, с которой человек с его опытом обычно относится к самой идее женщины. До сих пор ему казалось, что женщины созданы лишь для развлечения мужчин и для деторождения, но теперь он наконец понял, почему о любви говорят с пиететом. Долгое время он подыскивал слово, могущее описать Оливию, и наконец остановился на одном – старое и затертое, оно всегда приходило на ум при встречах с ней. Оливия была «леди», и именно этим она поразила его воображение.

Он не переставал твердить про себя, что лишь она одна способна его понять, – но не отстраненно и аналитически, как это сделала бы умная Сабина Кэллендер, а по-другому. Оливия была женщиной, которой он хотел сказать: «Да, я таков. Такова моя жизнь. И таковы мотивы», – и она бы поняла и приняла как хорошее, так и плохое в нем. Ей, единственной на свете, он мог бы раскрыть свои тайны, и ей одной удалось бы отогнать изнуряющее чувство одиночества, временами обрушивающееся на него. Он ощущал, несмотря на всю свою проницательность и склонность к холодному расчету, что она гораздо мудрее его и что он, как маленький ребенок, может прийти к ней и, зарывшись головой в ее колени, наслаждаться тем, как она гладит его по густым черным волосам. Она наверняка знает, что временами это нужно каждому мужчине. Всегда спокойная, она была сильной и самоотверженной, она не нуждалась в лести и постоянном внимании: именно о такой спутнице мечтает всякий, кто строит карьеру. Мысли об Оливии наполняли О'Хару едкой печалью, и в моменты, когда он не поддавался романтическим порывам, к нему приходило понимание, что только лишь Оливия сможет вытянуть его из болота нарастающей скуки. И окажет ему этим огромную услугу.

Сабина совсем не ошиблась, когда увидела в нем того давешнего мальчика, что, сидя на парижском тротуаре, очень серьезно сказал ей: «Я играю». Временами О'Хара выглядел именно так.

Но все размышления О'Хары заканчивались одинаково: он возвращался в суровую реальность, где Оливия была замужем за человеком, который в ней совершенно не нуждался, однако и отпускать намерений не имел – ведь он бы пожертвовал чем угодно, лишь бы не допустить скандала в семье. Все эти тяжкие, запутанные обстоятельства заставляли О'Хару думать о темной полуистлевшей паутине, которая незаметными, но крепкими нитями оплела любимую им женщину.

Но трудности всегда занимали его сложный, изощренный ум: О'Хара, успевший познать одиночество и горечь бесконечной борьбы и оттого взиравший на весь мир с презрением, не видел причин, по которым он не мог взять желаемое и у мирка Дарема. Препятствия, вставшие у него на пути, сулили новое сражение, новый источник интереса в бурном потоке существования; но на сей раз имелось отличие… Он жаждал награды больше, чем самой борьбы. Он хотел себе Оливию Пентланд, как бы странно это ни звучало, не на час, не на месяц и не на год: он хотел ее себе навсегда.

И теперь О'Хара выжидал, понимая (весь долгий жизненный опыт подсказывал ему это), что настойчивость лишь испугает такую женщину и он рискует потерять ее навечно; впрочем, пока у него еще не сформировался план действий, способный помочь преодолеть преграды, разделяющие их. Он ждал, как уже неоднократно делал на протяжении своей карьеры, в надежде, что все разрешится само собой. И с каждым днем ожидания Оливия становилась все желаннее и желаннее, а его несокрушимая осмотрительность – все слабее и слабее.

4

Проводя долгие дни у себя в комнате, Оливия постепенно пришла к осознанию того, что теперь в Брук-Коттедже живет гость. Его приезд в ночь смерти Джека сопровождался звуками музыки, парящими над пустошами, а после похорон Сабина упоминала его в разговорах с несвойственным ей пылом. Пару раз Оливия видела, как юноша идет через луга к сияющему новизной дому О'Хары или спускается по дороге через солончаки к морю – высокий, рыжеволосый, чуть заметно прихрамывающий. Сибилла, что было очень странно, про него молчала, но если ее спрашивали о планах на день, то нередко оказывалось, что они связаны с ним. Когда Оливия упоминала при ней его имя, девушка заливалась краской и отвечала: «Мама, он очень милый. Я приведу его сюда, когда тебе захочется опять принимать гостей… Мы познакомились в Париже».

У Оливии хватало мудрости не наседать на дочь с вопросами. К тому же Сабина рассказала о нем достаточно… так что, возможно, она знала теперь о молодом человеке даже больше, чем Сибилла.

– Он происходит из примечательной семьи, – говорила Сабина. – Из семьи своевольной, безрассудной и решительной. Особенно достойна внимания его мать. Очаровательная женщина, едва не всю жизнь проведшая в роскоши в Париже… и не в том, что расположен в Техасе. Она никому не подражает, и в ней нет ни капли притворства.