Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

торопливость привела бы к тому, что все тотчас бы обрушилось и исчезло. Произошла бы сцена, закончившаяся его фиаско, и Оливия тогда, скорее всего, была бы для него потеряна – однако он ни разу не коснулся ее. Он просто всегда был рядом, непостижимым образом демонстрируя, что его чувства неизменны и он по-прежнему желает ее, как никого на земле. А для женщины, романтичной по натуре, но ни разу не испытавшей такой любви, нет ничего опаснее.

Однажды утром, ожидая у карьера, О'Хара увидел, что от Пентланд-Хауса через поля скачет только одна всадница. Поначалу ему подумалось, что это Сибилла, и на него тут же нахлынула волна отчаяния и прежней скуки. Но как только женщина приблизилась и он разглядел звездочку на лбу ее лошади, он понял, что это сама Оливия. Она была одна, хотя наверняка помнила все то, что он ей говорил, – и он увидел в этом знак чрезвычайной важности.

На сей раз ирландец не стал ждать или медленно ехать ей навстречу. Он нетерпеливо, как мальчишка, пустил коня галопом и помчался к ней по мокрой траве.

Она лучилась счастьем, но вместе с тем казалась робкой, и потому их общение поначалу было прохладным и несколько отстраненным. Оливия объяснила негромко:

– Сибиллы сегодня не будет. Она рано утром отправилась на рыбалку с Жаном де Сионом. Макрель идет по ручьям к морю.

Повисла странная, напряженная тишина, а потом О'Хара произнес:

– Хороший мальчик… этот де Сион.

Затем, героическим усилием преодолев робость, которую Оливия всегда внушала ему, он прошептал:

– Я рад, что ее нет. Я так долго мечтал остаться с вами наедине.

Она не стала притворно возмущаться его словами. Ее прямота и интеллигентность не допускали подобного кокетства, и это не могло не очаровывать. Он вдоволь насмотрелся разных женских штучек от дешевых жеманниц и давным-давно пресытился ими. К тому же она и сама хотела остаться наедине с ним и не сомневалась, что притворяться перед ним глупо: рано или поздно он все равно поймет правду. Они оба давно не были детьми и отдавали себе отчет в своих действиях, здраво оценивая риски; однако охватившее их возбуждение делало это приключение увлекательным и для нее, и для него.

Какое-то время они ехали молча и смотрели, как темные копыта лошадей сбивают с высоких трав и клевера росу и ее капли дождем льются вниз; затем тропа свернула с полей к березовой роще, и тогда О'Хара засмеялся и сказал:

– Даю пенни за ваши мысли.

Оливия с улыбкой ответила:

– Не продам их и за миллионы.

– Должно быть, они весьма ценны.

– Может, и так… но в любом случае они ценны лишь для меня и ни для кого другого.

– Прямо-таки ни для кого?..

– Да. Впрочем, вряд ли они кого-то заинтересуют. Не слишком они веселы.

Услышав это, О'Хара опять замолчал, и на лице его отразилось задумчивое разочарование. Спутница посмотрела на него и сказала:

– Не стоит дуться в такое-то утро.

– Я не дуюсь… Я всего лишь… размышляю.

Она рассмеялась:

– Даю пенни за ваши мысли.

Но он остался серьезен. И вдруг разразился потоком слов:

– Мои мысли тоже стоят миллион… даже больше… но с вами я ими поделюсь. Только с вами, ни с кем другим.

При звуке его голоса по телу Оливии пробежала волна безрассудного счастья. Ей подумалось: «Какая я молодая и смешная, как же мне хорошо».

А вслух она сказала:

– Пенни у меня сейчас нет, но не доверитесь ли вы мне в долг до завтра?

И тут он повернулся к ней. Вся его робость сгинула, уступив место раздражению, чуть не злости.

– Зачем вам их покупать? – спросил он. – Как будто вы не знаете, о чем они. Неужто вы позабыли, что я вам говорил в саду у Брук-Коттеджа?.. И с каждым днем в этих мыслях все больше истины… – Он заметил, что Оливия помрачнела, и добавил: – А что насчет вас?

– Вы же знаете – это совершенно невозможно.

– Невозможного не существует. Нет ничего невозможного! К тому же я сейчас не о препятствиях. О них потом… Я спрашиваю о ваших чувствах.

– Разве вы не видите, что симпатичны мне?.. Если бы это было не так, я бы не приехала сюда одна этим утром.

– Симпатичен… – грустно повторил он. – Но я не спрашивал о том, симпатичен я вам или нет! – Она молчала, и О'Хара с яростной настойчивостью продолжил: – Почему вы держите меня на расстоянии? Зачем всегда ставите меж нами преграду?

– Разве я так делаю? – непонимающе спросила она и ощутила боль.

– Вы холодная и далекая, даже если улыбаетесь.

– Это не нарочно… я ненавижу холодных людей.

Оливия не могла не заметить, что он вот-вот взорвется.

– Проклятье! Это все потому, что вы леди. Иногда мне хочется, чтобы вы были служанкой или поломойкой.

– Но разве тогда я осталась бы собой?

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно хотел ответить грубостью, но все же смог сдержаться и поехал дальше в молчании. Оливия украдкой посмотрела на него: на фоне стены из зелени выделялась чуть склоненная темноволосая голова упрямца («Совсем как красивый бык», – подумалось ей), сейчас задумчивого и опечаленного; Оливию охватило странное чувство, памятное ей по ночи смерти Джека, когда она сидела и смотрела на затылок мужа, словно бы не видя его. «Почему мне кажется, что этот человек – почти незнакомец – ближе мне, чем когда-либо был Энсон? – удивлялась она. – Почему я говорю ему то, что никогда бы не сказала Энсону?» Внезапно ей стало очень жалко этого темноволосого мужчину. Он походил на маленького мальчика, напряженно пытающегося понять нечто, чего он не понимает; ей мучительно захотелось ласково погладить его по густым черным волосам.

О'Хара заговорил опять:

– Вы ничего обо мне не знаете. И иногда я думаю, что вам следовало бы знать все. – Он коротко взглянул на нее и спросил: – Вы готовы меня послушать… хотя бы недолго?

Она улыбнулась ему и поняла каким-то мистическим образом, что точно уловила его настроение. «Кажется, я становлюсь сентиментальной… безумно сентиментальной!» Но внутри у нее все радостно затрепетало, она успокоилась и купалась теперь в своем счастье. «Почему я не могу просто наслаждаться мгновением? Я и так всю жизнь себя ограничивала».

Заметив ее одобряющую улыбку, он принялся рассказывать, пока они ехали навстречу восходящему солнцу, о своем скромном происхождении и тяжелых временах на Индийской верфи, а она только кивала и подбадривала его: «Понимаю. У меня тоже было несчастливое детство», или: «Продолжайте, пожалуйста. Вы даже не представляете, насколько глубоко это