Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Сабиной играли на чердаке в этом же углу с этими же игрушками и Сабина отказывалась называть грязную воду кларетом. Теперь свекровь вспомнила о своей давней находке, потому что Сабина вернулась и кто-то при старой леди упомянул ее имя, а оно оживило уже вроде бы стертые воспоминания.

Усевшись на ветхий поломанный сундук, Оливия с трепетом развернула первое письмо, стараясь не стряхнуть остатки фиолетового сургуча, прилипшего к краю страницы, и с возрастающим удивлением прочитала:

Carissima[44],

вчера вечером я прождал тебя до одиннадцати в гостевом домике, но, когда ты не пришла, я понял, что он не поехал в Салем, а остался в Пентланд-Хаусе вместе с тобой…

Оливия прервала чтение. Ее озарило… Негодяй Тоби Кейн был для Савины Пентланд больше чем кузеном; он был ее любовником, и поэтому она спрятала письма под стропила тогда еще недостроенного огромного чердака, видимо намереваясь вскоре их уничтожить. Но Савина утонула, не успев сделать задуманное, и письма лежали в тайнике до тех пор, пока их случайно не обнаружила жена Джона Пентланда; она тут же вернула их на прежнее место, а потом воспоминания об этом затерялись в запутанном лабиринте ее несчастного разума. Именно эти письма так настойчиво разыскивал Энсон.

Однако Оливия понимала, что Энсон никогда не включит их в свою книгу, ибо не в его правилах выставлять на всеобщее обозрение семейный скандал, даже если он случился давным-давно, чуть не век назад, завершился трагически и успел преобразиться в чисто романтическую историю. Конечно, любовный роман между столь блистательным созданием, как Савина Пентланд, и таким проходимцем, как Тоби Кейн, смотрелся бы странно в книге под названием «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива». Наверное, лучше вообще умолчать о письмах. Все равно Энсон найдет способ свести их ценность на нет, принеся правду в жертву божкам Респектабельности и Притворства.

Оливия сунула тоненькую стопку в карман, спустилась по темной лестнице и прошла в северное крыло, где мисс Иган встретила ее нетерпеливым вопросом:

– Ну что, вы ничего не нашли?

– Нет, ничего такого, что ее заинтересует.

– И что ей только в голову не приходит! – отозвалась мисс Иган и посмотрела на Оливию так, словно сомневалась в ее словах.

Оливия не стала сразу спускаться вниз. Вместо этого она прошла к себе в комнату, приняла ванну и, сев в кресло у открытого окна, приготовилась внимательно читать письма. Из сада до нее долетали голоса: один – металлический и непреклонный, другой – нервный, тонкий, срывающийся на крик; это разговаривали Сабина и тетя Кэсси, едко подначивая друг друга и пытаясь одержать верх над противницей. Прислушавшись, Оливия решила, что немного устала этим утром от них обеих, и попутно, удивившись, отметила, насколько похожи эти две вроде бы разные женщины. Странная парочка: ненавидят друг дружку, но с одинаковым упорством лезут в ее жизнь.

Ни на одном из писем не оказалось даты, поэтому Оливия приступила к чтению в том порядке, в котором они лежали на чердаке, начав с того же самого первого письма:

Carissima,

вчера вечером я прождал тебя до одиннадцати в гостевом домике, но, когда ты не пришла, я понял, что он не поехал в Салем, а остался в Пентланд-Хаусе вместе с тобой…

Затем:

Для меня невыносима сама мысль о том, что он рядом с тобой и даже иногда тобой овладевает. Я представляю, как он сидит в гостиной, смотрит на тебя – пожирает глазами и притворяется, что он выше соблазнов плоти. Плоть! Плоть! Мы с тобой, дорогая моя, познали всю ее прелесть. Иногда я кажусь себе трусом, раз не решился сразу его убить.

Ради бога, избавься от него как-нибудь нынче вечером. Я не вынесу еще одной ночи, напрасно ожидая тебя в темном мрачном домишке. Я умираю, сидя там и зная, что каждую минуту, каждую секунду могут раздаться твои шаги. Будь милосердна ко мне. Выпроводи его куда-нибудь.

Я не притрагивался к спиртному с тех пор, как мы виделись в последний раз. Ты мной довольна?

Посылаю тебе через служанку Ханну эту записку в книге. Ханна дождется твоего ответа.

Оливия читала медленно, то и дело перечитывая фразы, написанные неразборчивым, нетерпеливым, страстным почерком; тем временем голоса внизу – один уже злобный и возбужденный, а второй все такой же металлический, твердый и равнодушный – начали отдаляться, пока совсем не смолкли, и Оливия смогла наконец обратить внимание на собственные ощущения: что-то смутное и неясное заставляло ее тело гореть. Словно в выцветших коричневых строчках тлел давний пожар, так и не уснувший за долгие годы и который можно было погасить, только если сжечь дотла сами письма.

Перед ней – слово за словом, строка за строкой, страница за страницей – воскресала легенда, и вот уже Оливия со всей ясностью увидела перед собой трех главных героев: они будто бы вовсе не умерли, а до сих пор жили в старом доме, возможно даже в этой самой комнате, где она сидела сейчас… в спальне, некогда принадлежавшей Савине Пентланд.

Она увидела ее мужа, Джареда Пентланда, не оставившего после себя портрета, ибо он ни за что не согласился бы тратиться на подобную дорогую безделицу, и тем не менее она представила его себе – хитрого, проницательного, набожного, скупого и уравновешенного, – кроме тех случаев, когда его выводила из равновесия необычная мрачная страсть к жене. Рядом с ним стояла сама Савина Пентланд, словно сошедшая с картины кисти Энгра, – темноволосая, чувственная, отчаянная женщина с колдовскими глазами, способная с легкостью стереть в порошок такого, как ее муж. Оливии даже удалось в деталях вообразить автора пылких писем – негодяя с внешностью героя-любовника, темноволосого и смуглого, как его двоюродная сестра Савина, любителя выпивки и азартных игр. Но отчетливее всего Оливия представляла откровенную, бесстыдную и жгучую страсть, которая не могла укорениться на каменистой почве Новой Англии, лежащей за окнами Пентланд-Хауса. Человек, искренне прославляющий плоть! Транжира! Соблазнитель! И все же мужчина, способный разжечь великолепный огонь, языки которого до сих пор взметаются над пожелтевшими страницами и обжигают Оливию. Она впервые задумалась над тем, что в столь горячей страсти есть нечто героическое, благородное и прекрасное. На какое-то мгновение ей даже показалось, что она святотатствует, читая эти письма.

Однако письма свидетельствовали и о том, что для Джареда Пентланда его восхитительная жена была лишь красивой вещью, выгодным вложением, дающим ему чувственное наслаждение. Она украшала собой особняк и радовала