Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Я вечно твердила моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это излишне щедро для Горация Пентланда.

Машинка упыхтела прочь, а Сабина, отложив конверт в сторону, сказала:

– Не то чтобы все это барахло от кузена Горация было мне нужно, но я уж позабочусь о том, чтобы ей оно не досталось. Если она им завладеет, бедный старик в гробу перевернется. К тому же тетка и не сообразит, куда все это приткнуть в доме, полном бахромы, салфеточек и сувенирчиков, оставшихся от дядюшки Неда. Разве что продаст и вложит деньги в надежный фонд.

– Ей, бедняжке, как видно, сильно нездоровится… – заметила Оливия. – Машина бы не приехала, если бы тетушка чувствовала себя хорошо. Она всю жизнь симулировала и вот теперь, заболев по-настоящему, боится умереть. Лишние волнения ей точно ни к чему.

На лице Сабины появилась привычная беспощадная усмешка.

– Надо же, когда пробил ее час, она вдруг потеряла веру в Небеса, которым всю жизнь возносила хвалу. – Женщины помолчали, а потом Сабина мрачно добавила: – Святому Петру она, пожалуй, не понравится.

Но темные глаза Оливии оставались грустны: она мучительно размышляла о бесплодности и тщете существования Кассандры Струтерс. Тетя Кэсси с ранних лет повернулась к жизни спиной и даже мужа выбрала себе под стать. Несчастливое, пустое бытие, скупое на удовольствия, скудное на воспоминания – и вот оно подходит к концу.

Опять заговорила Сабина:

– Я знаю, ты считаешь меня бессердечной, но ты не представляешь, насколько жестокой она была со мной… что она со мной вытворяла, пока я не выросла.

Ее голос чуть смягчился, но в нем зазвучала жалость к себе, а не к тетке. Как будто рядом с ними, прогнав только что витавшее здесь привидение Горация Пентланда, вдруг возник призрак чудаковатой, отверженной рыжеволосой девчушки. Духи прошлого продолжали толпиться в Пентланд-Хаусе и посреди жаркого августовского дня даже осмелились выбраться из него в прекрасный цветущий сад Оливии.

– Она отправила меня в мир, заразив ложными представлениями о нем, – продолжила Сабина. – И я верила, хотя я отнюдь не доверчива, в фальшивых богов и искренне полагала, что брак – это всего лишь коммерческая сделка между двумя молодыми людьми с капиталами. Она называла невежество невинностью, цитировала Библию и доморощенного философа Эмерсона… «дорогого мистера Эмерсона»… каждый раз, когда я задавала ей прямые и разумные вопросы… В итоге она взрастила во мне жажду фактов – суровых, без прикрас, как приятных, так и неприятных.

Металлический голос зазвенел от страсти и обрел непривычную красоту и тепло.

– Тебе ведь неизвестно, насколько сильно она в ответе за мои беды. Она… и такие, как она… уничтожили мои шансы на счастье, на довольство. Из-за нее я потеряла мужа… Что я могла предложить человеку, пришедшему из более старого и мудрого мира… мира, где на все смотрят прямо и честно, мира истины… человеку, который желал в женщине видеть женщину, а не застенчивую ледышку? Нет, мне вряд ли удастся простить ее. – Сабина помолчала, задумавшись. – И что бы она ни делала, какой бы жестокой ни была, какую бы чушь ни проповедовала, все происходило во имя долга и всегда «только ради твоей пользы, душенька».

Сабина горько улыбнулась… но внезапно ее как подменили и к ней вернулись привычная вальяжность и едва ли не отчаянная скука.

– Нет, милая моя, сразу всего и не рассказать… Слишком далеко в прошлое придется заходить. Мы все здесь прогнили… нет, не прогнили, скорее иссохли, в нас маловато крови, чтобы гнить… Корни уходят глубоко… Но я не стану утомлять тебя этим, обещаю.

Слушавшей ее Оливии хотелось сказать: «Ты не представляешь, сколько крови на самом деле в Пентландах… Ведь тебе неизвестно, что никакие они не Пентланды, а потомки Савины Дальгедо и Тоби Кейна… И даже не в этом дело… Это воздух, это сама земля Новой Англии изменили и иссушили их».

Но она не могла произнести подобное вслух, так как знала, что письма ни в коем случае не должны попасть в руки неразборчивой в средствах Сабины.

– Ты не утомишь меня, – спокойно заверила Оливия. – Совсем не утомишь. Я слишком хорошо все понимаю.

– Да ладно, мы и так испортили тебе день. – Сабина зажгла очередную сигарету и вдруг резко сменила тон: – И вот что, эта мебель мне не нужна. Мой дом в Париже ломится от таких вещей. Я понятия не имею, что мне с ней делать, однако не считаю себя вправе сломать или продать ее. Я хочу, чтобы она осталась в Пентланд-Хаусе… Горацию Пентланду понравилась бы идея передать все тебе и кузену Джону. К тому же будет повод выбросить викторианский хлам и кое-что жуткое из раннеамериканского. Впрочем, наверняка найдутся те, кто захочет купить этот ваш американский кошмар. И учти: все лучшее в особняке – лишь плохая подделка под настоящие вещи, собранные Горацием Пентландом, так что у вас появится возможность обзавестись подлинниками.

Оливия пыталась возражать, но Сабина была непреклонна:

– Я хочу этого. Окажи мне такую любезность… В конце концов, имущество Горация Пентланда должно храниться именно здесь, в Пентланд-Хаусе. Я оставлю пару-тройку вещичек для Терезы, но ты должна принять остальное и сделать так, чтоб тетушке Кэсси ничего, кроме завалящего медальона или табакерки, не перепало. Она ненавидела его живого. Будет неправильно, если ей перейдет что-то от него мертвого. К тому же новая мебель очень украсит ваш старый дом. Он всегда казался мне слишком просторным и холодным. Ему не помешает разжиться толикой элегантности и обрести немного шика. Род Пентландов всегда чурался роскоши… как и вся Новая Англия.

2

Чуть не в ту самую минуту, когда Оливия с Сабиной отправились в столовую, на вершине большого лысого холма, увенчанного городским кладбищем, показались фигурки Сибиллы и Жана. Им удалось ускользнуть от любопытной и навязчивой Терезы, и теперь они собирались устроить там пикник. Стоял ослепительно ясный день, и перед молодыми людьми открывался прекрасный вид, схожий с картой, простиравшейся на добрых тридцать миль. Поросшие травой солончаки с темными пятнами болот были исчерчены сетчатым узором из русел, ведущих к приливным бухточкам, куда по ночам из открытого моря приплывали юркие лодки с грузом виски и рома. Вдали, на бесконечной ленте белого пляжа, возвышались нагромождения порыжелых скал, а в аметистовом море пара рыбацких суденышек под белыми парусами шла по направлению к Глостеру[45]. Белые паруса, почти приникшие друг к другу, придавали величественному, но мрачноватому и немного