Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Каждую пятницу тетушка Кэсси в компании мисс Пиви сидела без шляпки, накинув на голову шарф, в Симфоническом зале и внимала «дорогому полковнику Хиггинсу с оркестром» (как жаль, что он так скоропостижно скончался), но все же не научилась отличать одно музыкальное произведение от другого… Музыка в Пентланд-Хаусе рассматривалась как некий культурный долг, как обязанность, сравнимая с посещением церкви. На Кассандру Струтерс она влияла не больше, чем те случайные поездки в Европу, во время которых вдова, прихватившая с собой привычный мирок, останавливалась в отелях, где можно было встретить друзей из Бостона и избавить себя от общения с отталкивающими иностранными варварами.

Но теперь, совершенно неожиданно, музыка в особняке зажила яркой, почти человеческой жизнью. Старенькое расстроенное пианино исчезло, а его место заняло новое, купленное Оливией на собственные деньги. По вечерам в доме зазвучали Шопен и Брамс, Бетховен и Бах, а иногда даже такие дикие пришельцы, как Стравинский и Равель. Опять стала появляться миссис Соумс (если, разумеется, ей позволяло самочувствие): она садилась в одно из кресел эпохи Регентства, по соседству с Джоном Пентландом, и внимательно слушала, а перед ее полуслепыми старыми глазами проносились тени юности. Иногда звуки музыки Жана долетали до комнаты сумасшедшей старухи в северном крыле и даже до кабинета Энсона, отвлекая того от работы над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива».

А как-то вечером после ужина в дом пришел О'Хара, одетый в вызывающе модный костюм. В тот день его нога впервые ступила во владения Пентландов.

4

Теперь, бывало, и тетушка Кэсси радовалась, что странное настроение Оливии наконец исчезло, вернув на место прежнюю милую и приятную невестку, умеющую прогонять беды из Пентланд-Хауса. Их разговоры перестали внезапно прерываться из-за опасного спокойствия, находившего на женщину; тетя Кэсси больше не боялась «открыто высказывать свое мнение, быть искренней во имя всех домочадцев». Оливия невозмутимо выслушивала ее, действительно сделавшись в некотором смысле счастливее, ведь жизнь в Пентланд-Хаусе вроде бы пошла своим чередом; на самом деле она просто хранила молчание, томясь, как и раньше, от одиночества, но не желая усугублять горе старика Джона Пентланда своим. А вот Сабина, более проницательная, чем тетя Кэсси, заметила, что Оливия стала с ней менее откровенной.

Сибилла, выскользнув из детства во взрослую жизнь, сейчас не зависела от матери; у нее появились собственные тайны, касавшиеся отношений с Жаном, и она отделывалась от расспросов Оливии пустыми фразами, хотя раньше целиком доверялась ей. Оставаясь милой и спокойной внешне, Оливия иногда чувствовала еще более глубокое – бездонное – одиночество, чем прежде. Она видела, что обитатели Пентланд-Хауса словно бы разбрелись по комнаткам, в каждой из которых жила душа, отгородившаяся от остальных. И впервые в жизни у нее появилось много времени на раздумья о себе.

В начале осени ей исполнится сорок… последние годы расцвета… дочь, вероятно, скоро выйдет замуж. В сорок два Оливии, возможно, предстоит стать бабушкой, хотя ее волосы еще будут густыми и черными, глаза – яркими, а лицо – гладким, без морщин… сорокадвухлетняя женщина, выглядящая на десять лет моложе. Но бабушка есть бабушка, как бы молодо она ни смотрелась. А бабушки не могут позволить себе нелепых выходок.

Конечно, можно попытаться попросить Сибиллу отложить роковой день на год или два, но такая идея была ей отвратительна. Тот же самый дикий страх от мысли, что она медленно превращается в старуху, лежал и в основе ее нежелания отсрочить свадьбу Сибиллы. Того, что происходит с дочерью, в ее жизни никогда не было и точно не будет; она слишком старая, слишком непреклонная… слишком циничная. У таких юных созданий, как Сибилла и Жан, всегда есть бесконечный запас веры и надежды. Жизнь представляется им светлой и прекрасной, и это правильно: начинать ее надо именно так. Первые годы, что бы ни случилось потом, станут для них самыми ценными; оглядываясь вокруг, Оливия думала: «Мало кому на свете выпадал такой шанс, мало кто строил будущее на столь твердом фундаменте».

Временами ее охватывала давнишняя постыдная зависть к возрасту дочери, какую она ощутила, стоя в саду Брук-Коттеджа и глядя на море в ту душную ночь. (Странным образом все, что случалось этим летом, словно выросло из июньского вечера у Сабины.)

Однако в конце концов женщина неизменно возвращалась к одной и той же мысли: она пожертвует всем, лишь бы великолепное чувство, возникшее между Сибиллой и этим порывистым рыжим парнем, не пострадало.

Но когда Оливия осмеливалась быть честной с собой, она осознавала, что, если бы не О'Хара, никакой паники, никакого страха у нее не было бы и в помине. Если бы не он, ей не было бы страшно стареть, видеть, как Сибилла выходит замуж, становиться бабушкой. Она столько раз молилась, чтобы Судьба послала дочери именно такого возлюбленного, а сейчас, когда ее молитвы были услышаны, некрасиво сожалела, что нужный человек нашелся, да еще так быстро. Когда она была с собой честна, ответ оставался одним и тем же… больше всего на свете ее интересовал О'Хара.

В глубине души она давно призналась себе, что испытывает к нему отнюдь не дружеские чувства. Оливия была влюблена. Каждое утро она с наслаждением летела кататься с ним по лугам, радуясь, что Сибилла все реже и реже выезжает с ними; а если соседу приходилось задержаться в Бостоне, на ее мысли и действия будто опускалась туча. Они разговаривали о его будущем, его планах и успехах его предвыборной кампании так, словно она уже стала его женой или любовницей. Она сопереживала ему, предав тех, на ком зиждилось ее собственное благополучие, то есть его политических противников. Оливия больше не могла существовать без его мгновенной отзывчивости. Он с ирландской проницательностью улавливал нюансы ее настроения, замечал ее меланхолию, которой не было места во флегматичном и не склонном к сантиментам мире Пентландов.

И она не побоялась признать истину, когда однажды утром, заехав по уединенной тропе в березовую рощицу, О'Хара резко остановил коня и с мучительной болью в голосе объявил, что не может так дальше жить.

– Что же мне делать? – спросил он. – У меня руки опускаются. Днем и ночью все мои мысли только о вас. Уезжаю в Бостон, погружаюсь в работу, а перед глазами вы одна… и я все думаю, думаю, как нам быть дальше. Понимаете, для меня это ад… быть рядом и получать от вас одну лишь дружбу.

Оливия повернулась к нему, увидела страдание в его глазах, и внезапно все ее сомнения развеялись.

– Но что