Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

За ней полукругом расположилась стайка чумазой польской ребятни, нанятой ловить насекомых. Тереза, конечно же, намеренно шпионила за парочкой, однако притворилась, будто наткнулась на беглецов абсолютно случайно.

– Скажем ей? – свирепо прошептал Жан.

– Нет… в Дареме нельзя ничем делиться.

Волшебство испарялось, Жан сердился. Поднявшись на ноги, он прокричал Терезе:

– Иди к своим жукам и оставь нас в покое!

Он знал, что Тереза, подобно своей матери, любит анализировать людей, мысленно препарируя их, словно насекомых.

3

Энсон Пентланд не был от природы злым или неуживчивым человеком; вся его суета вокруг Морали объяснялась вовсе не подавленным или извращенным стремлением к пороку. Можно даже сказать, что стремления у него практически отсутствовали: сдержанный и довольно косный, он избрал себе стезю поборника Добродетелей исключительно потому, что так его учили с детства, – следовательно, именно эти внушенные ему устои он считал необходимым охранять и поощрять. Сабина полагала, что лучше бы Энсону заделаться волокитой, чем таким занудой, да вдобавок еще и не самым умным, не видящим дальше своего носа, ибо он, можно сказать, не вылезал из того малюсенького уголка вселенной, куда его поместила судьба. Сорок девять лет он таращился на мир блеклыми круглыми глазками и довел себя до того, что стал видеть лишь физические объекты, имевшие к нему непосредственное отношение: дом, контору, обеденный и письменный столы, чернильницу… и в итоге возомнил, будто они уникальны и осенены непреходящей славой людей, которым служили, – славой высшего и безупречного общества. Будучи невероятно практичным, Энсон даже не подозревал о существовании радостей жизни; он почитал лишь традиции, обычаи и правила, отчего его душа иссохла, лишившись всякой инициативы и индивидуальности, а существование, скатившись в узкую колею, обратилось в скучную рутину. Возможно, как раз по этой причине Сибилла так жалела отца.

Возведя привычку к шаблонному мирку в культ, он оставался довольным и даже благодушным, но лишь до тех пор, пока кто-нибудь не посягал на его величавое достоинство – это священное и сложное понятие, охватывающее его семью, его друзей, его клуб, его предков и те крохи, что перепадали ему от его отца. Но вот беда: это пресловутое достоинство было невероятно хрупким и грозило того и гляди рассыпаться в прах, словно готовая треснуть скорлупа… а ведь она скрывала и защищала его. Посему он трясся над своей честью не менее пылко, чем старая дева – над своей. Сетования и мольбы тетушки Кэсси лишь раздражали Энсона, нарушая привычное течение жизни, но любое посягательство на честь семьи вызывало в нем неожиданно яростную ненависть.

Он терпеть не мог О'Хару, потому как знал, что ирландец смотрит на него и его мир с нескрываемым презрением; это О'Хара и подобные ему ирландцы, демократы (думал Энсон) и прочий сброд уничтожили безупречный, продуманный, образцовый уклад жизни в Бостоне. Сабину Энсон ненавидел по той же причине, и с самого же начала он невзлюбил «этого молодого де Сиона», ибо юноша полагался исключительно на самого себя, не зависел ни от каких благородных достоинств и не проявлял ни капли уважения к традициям. А еще он входил в компанию О'Хары, Сабины и «чужестранки Терезы».

Энсон, как подозревала Оливия, становился резким и истеричным, только когда думал, что над ним насмехаются. И в такие минуты он переставал давать себе отчет в словах и поступках… совсем как в ночь после бала. Жена видела, что он с каждым днем становится все более и более чувствительным к тому, что может задеть семейную честь, и начинает срываться при малейших намеках, принимая их за посягательство.

Понимая это, Оливия научилась относиться к мужу как к ребенку: всячески баловала его и лестью добивалась желаемого, не причиняя ему боли. Действуя таким образом, она сумела уговорить его на ремонт дома и смену мебели. Видя, насколько Энсон поглощен работой над последними главами «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива», она предложила ему переставить письменный стол в удаленный от других комнат кабинет, где никто бы его не потревожил; и Энсон, уверовав, что жена наконец-то оценила всю важность его трудов, посчитал ее идею превосходной. И даже улыбнулся ей и поблагодарил.

Затем, посоветовавшись со старым Джоном Пентландом и получив от него добро на переделку, Оливия принялась потихоньку, предмет за предметом, заносить в особняк мебель Горация Пентланда. В дом ежедневно заглядывала Сабина – комментировала, хвалила и советовала. Женщины пребывали в упоительном волнении, извлекая из кокона упаковок одну красивую вещь за другой; из ящиков, переложенных старыми коврами или засыпанных опилками, появлялись на свет изысканнейшие столики и шкафчики, китайский фарфор, старинные фолианты и гравюры. А вот экспонаты из семейного музея: безобразный стол мистера Лоуэлла, ужасающая лампа, подаренная мистером Лонгфелло, блеклые акварели мисс Марии Пентланд и прочие уродцы – постепенно переезжали на чердак; и через некоторое время особняк обзавелся новой гостиной, красиво и богато обставленной, цивилизованной, теплой, немного экзотичной, блистающей сокровищами, которые всю свою жизнь с нежной страстью собирал Гораций Пентланд. Спокойно и незаметно семейный «скелет в шкафу» завладел домом, преобразив его до неузнаваемости.

Перемены породили в душе тетушки Кэсси множество противоречивых и сбивчивых эмоций. Ей казалось святотатством то, что почтенные, знакомые, такие домашние сувениры и подарки «дорогих друзей ее папеньки» были отодвинуты куда-то на задний план, причем рукой Горация Пентланда; но в то же время она не могла не отдать должное истинной ценности его коллекции. Кассандра Струтерс не относилась к этим предметам как к чему-то редкостно красивому, а лишь высчитывала их стоимость в долларах и центах. И в конце концов вынесла вердикт: «Вещи Пентландов обязаны находиться в доме Пентландов». Подозревая Сабину в макиавеллевском коварстве, она все гадала, кому же досталась победа: Горацию с Сабиной или ей с «дорогим мистером Лоуэллом» и «старым добрым мистером Лонгфелло».

Как ни странно, Энсон, пусть и с оговорками, перемены одобрил. Он давно уже старался не думать о том, насколько ветхими и потертыми выглядят вещи не только в гостиной, но и во всем особняке, оскорбляя своим видом достоинство, присущее роду Пентландов.

И вот однажды он появился на пороге гостиной и внимательно осмотрел результаты трансформации.

– Получилось неплохо, – произнес он. – Немножко легкомысленно и, наверное, не слишком уместно для такого дома, но в целом… неплохо… совсем неплохо. Сам бы я, конечно, предпочел добротную американскую мебель раннего периода…

Сабина не дала ему договорить, отрезав:

– Только вот сидеть на ней неудобно.

Прежде музыка в Пентланд-Хаусе напрочь отсутствовала, ибо в семье считалось, что ее нужно слушать в концертном зале, одевшись во все лучшее.