Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Молодые люди на миг замерли на обрыве, любуясь открывшейся красотой. Хотя день выдался жаркий, высокий холм, стоящий в стороне от сырых низинных лугов, обдувался свежими ветрами, яростно атакующими с моря. Сибилла сняла шляпку и пристроила ее на траве, позволив бризу играть темными, успевшими спутаться волосами, обрамлявшими серьезное личико; тут Жан, поддавшись внезапному порыву, тихо взял ее за руку. Девушка не отняла ее и не двинулась с места; она ощущала сейчас лишь дикую прелесть раскинувшегося перед ними пейзажа и близость юноши. Привычная боязнь бед и одиночества развеялась; здесь, на высоком коричневом холме, с миром, лежащим под ногами, она чувствовала, что их лишь двое на белом свете… они первые и последние люди на всей земле. С ней происходило нечто поразительно прекрасное, настолько совершенное и находящееся вне ее самых смелых романтических мечтаний, что оно казалось нереальным.

С моря поднялась и пронеслась над ними, пронзительно крича, стая ослепительно-белых чаек, и Сибилла заметила:

– Надо бы поискать место для пикника.

Сабина поручила девушке показать Жану этот маленький уголок его собственной страны, и сегодня они поднялись к кладбищу посмотреть на округу сверху и почитать обглоданные временем надписи на надгробиях. Войдя за ограду, они почти сразу направились туда, где с давних пор хоронили иммигрантов по фамилии Пентланд, – на участок, практически целиком заполненный ровными рядами могил. Остановились около двух самых свежих, не успевших ничем порасти, и Сибилла принялась разбирать цветы, сорванные в саду Оливии, на два больших букета.

– Он покоится здесь, – сказала она, указывая на могильную плиту у своих ног. – А рядом Гораций Пентланд, родственник, которого я ни разу не видела. Он умер в Ментоне… Приходился моему деду двоюродным братом.

Жан помог Сибилле наполнить водой две вазы и поместить в них цветы. Закончив, она встала в полный рост, худенькая и очень прямая, и со вздохом произнесла:

– Жаль, что вы с ним не встретились. Тебе бы он понравился. У него всегда было хорошее настроение, он любил весь белый свет… Вот только родился очень слабым и потому в основном лежал в кровати или грелся в саду на солнышке.

Из глаз девушки закапали слезы, но причиной их была не смерть брата, а жалость к его краткому и скудному существованию; Жан, охваченный состраданием, опять взял ее руку в свою, но теперь уже не просто задержал в своей, а поцеловал – с необычной грацией иностранца, каковым он всегда казался, когда делал подобное.

Они успели хорошо узнать друг друга, гораздо лучше, чем в то колдовское утро на берегу речки; но у них случались мгновения, в которые любое слово грозило разрушить волшебство, возникшее между ними. Они молчали не из робости, а из благоговения перед тем, что происходит в их душах. Сейчас Жан мечтал лишь об одном: чтобы она вечно стояла рядом с ним на этом высоком безлюдном холме, нежно касаясь его ладони. В таком месте им не страшны любые несчастья и беды, являющиеся, как ему было известно, неизбежной частью жизни.

Они пошли по узкой тропинке между рядами выщербленных и растрескавшихся от времени надгробий, то и дело останавливаясь и читая полустершиеся, выцветшие эпитафии, все эти наполненные мощью библейские слова, выбитые на камнях суровыми первыми поселенцами, и улыбались, или грустили, или неожиданно для себя сентиментально вздыхали. Молодые люди шагали мимо рядов давно обратившихся в прах Сутерландов, Фезерстоунов, Кейнов, Мэннерингов и всех прочих представителей старых добрых новоанглийских фамилий, что нашли упокоение в этом уголке мира; наконец они достигли маленькой колонии могил с надписью «Милфорд» на каждом камне. Здесь не было новых памятников, ибо род давным-давно исчез с лица даремской земли.

Посреди участка Жан неожиданно остановился, склонившись над одним из надгробий.

– Милфорд… Милфорд… – повторял он. – Как странно. Мой прадед носил эту фамилию и родился где-то в здешних местах.

– Когда-то тут жило очень много Милфордов, но потом они пропали, и я не помню ни одного из них.

– Мой прадед был проповедником, – сказал Жан. – Конгрегационалистом[46]. Он увел свою паству на Средний Запад. Там они основали город, в котором родилась моя мать.

Сибилла призадумалась.

– Его звали Джозайя Милфорд? – спросила она.

– Да, именно так.

– Он родом из Дарема. После его ухода церковь постепенно захирела и умерла. Но здание все еще стоит… большое, белое, со шпилем, на Хай-стрит. Только сейчас там музей.

Жан засмеялся:

– Не такие уж мы, значит, и разные. Почти что родственники.

– Да, как-то раз, давным-давно, один из Пентландов взял в жены одну из Милфордов… лет сто назад, по-моему.

Это маленькое открытие сделало ее счастливой, возможно, потому, что Жан оказался вовсе не «чужаком», как наверняка назвали бы его в Пентланд-Хаусе. И ей станет легче сказать отцу: «Я хочу выйти замуж за Жана де Сиона. Знаешь, его предки жили в Дареме». Фамилия Милфорд непременно произведет впечатление на отца, сотворившего себе культ из имен; однако пока Жан еще не попросил ее руки. По какой-то причине он продолжал молчать, ни словом не упоминая о браке, и оттого ее счастье рядом с ним не было таким уж безоблачным.

– Как странно, – продолжил Жан, внезапно, как это бывает у мужчин, заинтересовавшись чем-то конкретным. – Некоторые из этих Милфордов должны быть моими прямыми предками, но я знать не знаю, кто именно.

– Когда мы спустимся с холма, я поведу тебя в молельный дом и покажу камень с надписью об отбытии отсюда преподобного Джозайи Милфорда и его паствы, – предложила девушка.

Она сказала это машинально, почти не думая, и вдруг почувствовала разочарование: неожиданное открытие разрушило волшебное настроение, которое еще недавно владело ими обоими.

Они нашли тенистое, поросшее травой местечко под искореженной дующими с моря ветрами старой вишней; спрятавшись там от августовского солнца, Сибилла извлекла из корзинки съестные припасы: цыпленка, разнообразные сэндвичи из поджаренного хлеба, фрукты. Пикник виделся им приключением, они словно бы оказались вдвоем на необитаемом острове, и это милое занятие подарило ей новое удовольствие, нечто вроде первобытного восторга от служения мужчине, который смотрит на тебя с искренней улыбкой обожания.

Когда Сибилла закончила хлопотать, Жан растянулся на траве рядом с ней и принялся за еду с аппетитом большого, здорового и физически усталого человека. Они ели молча, лишь изредка переговариваясь, и любовались луговыми солончаками и морем. Время от времени девушка ловила на себе любопытный взгляд его голубых глаз. Когда с обедом было покончено, Жан уселся по-турецки и закурил. А потом, не поворачиваясь к Сибилле, сказал:

– Чуть