По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов

своих ног. Получалась темная сетка из продольных колей дороги и поперечных этих теней. Чертеж разграфляли сами идущие: смутные поля при приближении Лямер и Сергея покрывались мимолетными клетками.

— Человек — всегда математик, — вздохнула Лямер, — что-то мне даже и петь не хочется.

Шли почему-то довольно быстро, словно не гуляя, а по делу. Прислушивались, не раздастся ли топот и фырканье Федоровой лошади. Луна молча зашла, чертеж сменился темнотой. Лямер внезапно метнулась в сторону с дороги: вероятно, всадник померещился ей.

— Ложитесь, Сергей, — сказала она.

— Разве уже стреляют?

— Вы здесь не на фронте. Приложите ухо к земле, не едет ли он? Ну что?

— Да ничего. Пыль набралась в ухо и как будто бы кузнечик туда попал. Вообще, нелепая ночь, — говорил Сергей, все еще валяясь на земле, — сейчас, наверное, все уже дрыхнут в Мирандине: новорожденный младенец, попадья, девицы, Обожаемое, а земля вращается. Когда она еще немного повернется, все встанут и займутся обычными делами. Хоть бы она помедленнее ворочалась, ведь это последняя моя ночь в Мирандине, а мы с вами бродим как неприкаянные и вовсе не как ангелы. Ненавижу я все эти рассветы и утра.

— Ну тогда: «Довольно, встаньте, я должна вам объяснить все откровенно{311}». Знаете, у нас как-то гастролировала очень темпераментная певица. Слова Татьяны «Сегодня очередь моя»{312} она пела с инфернальной усмешкой, потирая руки. Всем становилось от души жаль Евгения: того и гляди она его укокошит.

— Не говорите так, Лямер. Все возможно, почему его до сих пор нет?

Лямер и Сергей стояли окруженные темнотой. Они поводили ноздрями, втягивая ночной воздух, в котором можно было различить запах соломы на сжатых полях, навоза на дороге и мрака, павшего с неба.

Решили повернуть обратно в Мирандино. Лямер уже давно повисла на руке Сергея, какие-то лощинки заставляли идущих то подыматься, то опускаться, когда вдруг послышался окрик:

— Эй, на базар, что ли?

Встречный остановился и осведомился, не попутчики ли они в Тулу но, приметив, что Лямер была под руку с Сергеем, только свистнул.

— Так ли мы идем в Мирандино?

— Так, все прямо, потом направо. Стало быть, мирандинские? Как же, наслышался. Нынче в обед там визг, крик. Девки все наседают: «Мы, — говорят, — к тебе чай пришли пить. Ты наш сахар весь спила, всех кавалеров сманила». А она кричит: «Я знаю, чьи это проделки. Он гадина, он стратилат». Так и вцепились друг в дружку. Насилу парни да из стариков, кто поскромнее, их расцепили. А жаль ее. За что вы так ее отделали? Сами-то вы, может, и еще почище будете. Думаете, подальше от деревни, так не узнают? Столичная техника. Без рессор на шесть верст кругом!

Сергей вздрогнул и заметил что-то круглое за спиной встречного. Бросив руку Лямер, он вплотную подошел к парню. Пахнýло туалетным мылом и резиной.

— Так, значит, в Тулу, на базар? Шинами торгуешь, да? — прошептал Сергей ему на ухо. — Продай мне коробок спичек, а то я забыл дома. Понимаешь зачем? Утром в долине был он в кожаной тужурке и три пули в груди. Понял, курить мне хочется до смерти.

Сторговались за гривенник, так как, по словам парня, ему, как некурящему, спички были особенно дороги.

«Не курит, не пьет, идет в Тулу, — соображал Сергей, — дело ясное».

— Скажи, — зашептал снова Сергей, — в которой он дудке лежит? Скажи, ведь уже все кончено, так тебе все равно.

— Давай рубль, тогда скажу, — отвечал парень.

— Да нет у меня рубля. Последний вот был гривенник.

— А ты у ей попроси.

— Нет, нет, она не должна об этом знать. Понимаешь, ведь она мать.

— Го-го, нагуляли уж, стало быть. Ну прощай, а то не поспею.

— Прощай, только скажи, в которой он дудке, ведь я знаю: вы — Мотенька.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

— Что? Чего захотел? А в морду не хочешь?

Пахнýло резиной еще сильнее. Галоша в руках парня прошла совсем близко от носа Сергея. Потом Сергей почувствовал пинок босой ногой, и все скрылось.

Лямер безучастно дала себя повести дальше. От усталости она совершенно валилась на Сергея. Наконец сумрак стал редеть, ненавистный рассвет приближался, и на столбе, в который уперлись идущие, обозначилась надпись: «105-я дудка».

Сергей приподнял щиток, лег у края черной дыры и стал бросать туда зажженные спички. Лямер повалилась на кучку песку.

«Такое равнодушие, и это родная мать!» — думал Сергей.

Спички позволили на мгновение увидеть глинистую внутреннюю стенку дудки, с рубчиками, оставшимися от бурения. Но пониже был, очевидно, сквозняк, и спички неудержимо тухли. Бросаемые комья земли издавали легкое хлюпанье, разбиваясь о твердое дно дудки.

— Не здесь, значит. А всего дудок — сто пять. Их все надо будет осмотреть. Ночи не хватит, а тут мне ехать пора. Проклятая служба. Ничего, не теряйте надежды, — утешал Сергей задремавшую молчаливую Лямер.

Наконец показалась дорога, обсаженная елками, налево церковь, направо флигелек, яблочный сад и рассвет, подымающийся над сеновалом. Лямер прошла в дом. На прощенье она крепко пожала руку Сергею:

— Прощайте, счастливого пути. Я бы проводила вас, но положительно валюсь с ног. Не сердитесь на меня за эту прогулку. Вы, конечно, думаете, что это я нарочно.

Сергей схватился за голову и огляделся. Заря явно уже занималась. Лямер стояла вся розовая, изнеможенная, но улыбающаяся.

— Прощайте, — пробормотал Сергей, — счастливо оставаться вам здесь с трупом вашего грандиозного сына. Впрочем, он от вас куда-то сбежал. Жалею только об одном, что нас с вами не встретило вместо резинового парня Обожаемое Федорово начальство: оно порадовалось бы такому ловкому обыгрыванию предметов.

Лямер потрепала Сергея по щеке:

— Ну, ну, предмет мой, довольно злиться. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Я тоже жалею об этом: кто знает, может быть, Обожаемое и предложило бы мне поступить к ним на службу десятником, — я бы тогда ведала всеми дудками.

Сергей в полном отчаянии вбежал в темный сарай и с размаху бросился на ложе.

Спящий застонал и открыл глаза:

— Ай, ногу придавили. Куда это вы делись, Сережка? Куда вы завлекли мою Файгиню? Я уж думал, что вы с ней тайно обвенчались, бежали и вообще на краю гибели. Ну что ж, погибли так погибли. Плачем делу не поможешь. А только никто не уложил ребенка спать, сеновал здесь вспоминал о вас.

— Вставайте, Федор, довольно дрыхнуть, — суетился Сергей по сеновалу, — вероятно, Елена уже проснулась в своем шалаше. Радуйтесь тому, что вы живы, красный инженер, радуйтесь, что вы молоды и