Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Не уходите, – взмолилась Люси. – Кто же уходит так рано?

– Совесть нас призывает, – объяснил Вилли Уивер. – «Гласа Божья суровая дщерь». – Он издал свое легкое одобрительное покашливание.

– Но это смешно, это немыслимо! – Она переводила взгляд с одного лица на другое в какой-то тревоге. Она панически боялась одиночества. Ей всегда казалось, что, если люди останутся еще на пять минут, тут-то наконец и произойдет что-нибудь забавное. К тому же невыносимо, когда люди поступают не так, как хочется ей.

– Боюсь, и нам пора, – сказала Мэри Рэмпион, вставая. «Наконец-то!» – подумал Уолтер. Он надеялся, что и Спэндрелл последует общему примеру.

– Но это невозможно! – кричала Люси. – Рэмпион, я не могу этого допустить!

Марк Рэмпион только засмеялся. «Ох уж эти профессиональные сирены!» – подумал он. Она оставляла его совершенно холодным, она внушала ему отвращение. В отчаянии Люси взмолилась, обратившись даже к присутствовавшей здесь женщине.

– Миссис Рэмпион, вы должны остаться. Еще на пять минут! Всего на пять минут, – упрашивала она.

Напрасно. Официант открыл боковую дверь. Они поспешно выскользнули в темноту.

– Почему им так хочется уйти? – жалобно спросила Люси.

– А почему нам так хочется остаться? – отозвался Спэндрелл. Сердце Уолтера упало: значит, он остается. – Это гораздо менее понятно.

Совсем непонятно! Духота и алкоголь начинали оказывать на Уолтера свое обычное действие. Он чувствовал себя больным и несчастным. Какой смысл безнадежно сидеть здесь, в этом отравленном воздухе? Почему не уехать сразу домой? Как обрадуется Марджори!

– Вы один верны мне, Уолтер. – Люси улыбнулась ему. Он решил пока не уезжать. Наступило молчание.

Касберт и его спутники взяли такси. Отклонив все приглашения, Рэмпионы пошли пешком.

– Наконец-то! – сказала Мэри, когда машина уехала. – Ненавижу этого Аркрайта!

– Но эта женщина еще хуже, – сказал Рэмпион. – Меня мороз по коже подирает, когда я на нее смотрю. Бедный, глупый мальчик этот Бидлэйк! Точно кролик перед хорьком.

– Мужская солидарность. А мне так даже нравится, как она издевается над вами, мужчинами. Так вам и надо.

– Тебе, может, и кобры нравятся? – Зоология Рэмпиона была всегда глубоко символична.

– Ну, если уж на то пошло, то что ты скажешь о Спэндрелле? Он похож на химеру, на беса.

– Просто глупый школьник, – резко сказал Рэмпион. – Он до сих пор не вырос. Неужели ты не понимаешь? Он вечный подросток. Ломает себе голову над теми вопросами, которые занимают подростков. Он не способен жить, потому что он слишком занят мыслями о смерти, о Боге, об истине, о мистицизме и так далее, слишком занят мыслями о грехе и старается грешить – и огорчается тому, что у него ничего не выходит. Жалкое зрелище. Он нечто вроде Питера Пэна, пожалуй, он даже отвратительнее жалкого выкидыша, воспетого Барри, потому что он перестал расти в еще более глупом возрасте. Он Питер Пэн à la Достоевский, плюс Мюссе, плюс модерн, плюс Беньян, плюс Байрон и маркиз де Сад. Невыносимо жалкое зрелище! Тем более что у него все задатки вполне порядочного человека.

Мэри расхохоталась:

– Тут уж приходится верить тебе на слово.

* * *

– Кстати, – сказала Люси, обращаясь к Спэндреллу. – Ваша мать поручила мне… – И она передала Спэндреллу просьбу его матери. Спэндрелл кивнул головой и ничего не ответил.

– А генерал? – осведомился он, когда Люси кончила. Он не хотел, чтобы говорили о его матери.

– Ах, генерал! – Люси скорчила гримасу. – Сегодня вечером я получила солидную дозу контрразведки. Положительно, его следовало бы запретить. Не учредить ли нам Общество борьбы с генералами?

– Можете меня первого записать действительным и почетным членом.

– Или, может быть, Общество борьбы со стариками? – продолжала Люси. – Старики решительно невыносимы. За исключением вашего отца, Уолтер. Он – совершенство. Просто совершенство. Единственный приемлемый старик.

– Если бы вы ближе его знали, вы бы сказали, что он самый неприемлемый из всех. – Среди Бидлэйков того поколения, к которому принадлежал Уолтер, невыносимость старого Джона стала почти аксиомой. – Вы не считали бы его таким совершенством, будь вы его женой или дочерью. – Произнося эти слова, Уолтер вдруг вспомнил о Марджори. Кровь прилила к его щекам.

– Конечно, если вы выберете его себе в мужья или в отцы, – сказала Люси, – чего же еще можно ожидать! Он – приемлемый старик именно потому, что он такой неприемлемый супруг и отец. Большинство стариков совершенно задавлено чувством ответственности. Ваш отец никогда не позволял ответственности задавить его. У него были жены и дети и тому подобное. Но он всегда жил, словно мальчик на каникулах. Допускаю, что для жен и детей это не очень приятно. Зато как приятно для всех остальных!

– Возможно, – сказал Уолтер. Он всегда считал себя совсем не похожим на отца. А теперь он ведет себя совершенно так же, как отец.

– Судите о нем не с точки зрения сына.

– Попробую. – А с какой точки зрения он, Уолтер, должен судить себя самого?

– Попробуйте – и увидите, что я права. Один из немногих приемлемых стариков. Сравните его с другими. – Она покачала головой. – Старики ужасны; ни с кем из них нельзя иметь дела.

Спэндрелл засмеялся:

– Вы говорите о стариках так, словно они кафры или эскимосы.

– А как же еще о них говорить? Конечно, у них золотые сердца и все такое. И они удивительно разумны – по-своему, конечно, и принимая во внимание, и так далее. Но они не принадлежат к нашей цивилизации. Они – чужие. Никогда не забуду, как однажды несколько арабских дам пригласили меня к себе на чай в Тунисе. Они были так милы, так гостеприимны… Но они угощали меня такими несъедобными пирожными, и они говорили на таком ужасном французском языке, и с ними совершенно не о чем было разговаривать, и они приходили в такой ужас от моей короткой юбки и от того, что у меня нет детей. Старики всегда напоминают мне этих арабских дам. Неужели в старости мы станем такими же арабскими дамами?

– Да, и, пожалуй, еще хуже,