Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Но если старики превращаются в арабских дам, то ведь виной этому их взгляды. Никогда не поверю, что утолщение сосудов заставит меня верить в Бога, в нравственность и во все остальное. Я вышла из куколки во время войны, когда со всего были сорваны покровы. Не думаю, чтобы наши внуки смогли сорвать еще какие-нибудь покровы. Тогда откуда же возьмется взаимное непонимание?

– Может быть, они снова набросят на всё покровы, – предположил Спэндрелл.

Несколько мгновений Люси молчала.

– Об этом я никогда не думала.

– А может быть, вы сами их набросите. Набрасывать на всё покровы – одно из излюбленных занятий людей старшего поколения.

Пробило час, и, точно кукушка, выскакивающая из часов, в кабинете появился Симмонс с подносом в руках. Симмонс был пожилым человеком, исполненным того важного достоинства, которое свойственно всем, кому приходится постоянно держать язык за зубами и скрывать свое настроение, никогда не высказывать свои мысли и соблюдать этикет, то есть дипломатам, коронованным особам, государственным деятелям и лакеям. Он бесшумно накрыл стол на два прибора, объявил, что ужин его светлости подан, и удалился. Была среда, и, когда лорд Эдвард поднял серебряную крышку, под ней обнаружились две бараньи котлеты. По понедельникам, средам и пятницам подавались котлеты. По вторникам и четвергам – бифштекс с жареной картошкой. По субботам в качестве лакомства Симмонс готовил рагу. По воскресеньям он бывал свободен, и лорду Эдварду приходилось довольствоваться холодной ветчиной или копченым языком и салатом.

– Странно, – сказал лорд Эдвард, передавая Иллиджу котлету. – Странно, что число баранов не увеличивается. Во всяком случае, не настолько быстро, как число людей. Можно было бы ожидать… принимая во внимание тесный симбиоз… – Он продолжал молча жевать.

– Очевидно, баранина вышла из моды, – сказал Иллидж, – совершенно так же, как Бог, – добавил он вызывающе, – и бессмертная душа. – Но лорд Эдвард не шел на приманку. – Не говоря уже о викторианских романистах, – не унимался Иллидж. Он помнил, как он поскользнулся на лестнице. А Диккенс и Теккерей были единственными писателями, которых читал лорд Эдвард. Но старик спокойно пережевывал пищу. – И невинных девушках. – Лорд Эдвард как ученый интересовался сексуальными функциями аксолотлей и кур, морских свинок и лягушек; но всякое упоминание о тех же функциях у людей повергало его в смущение. – И целомудрии, – продолжал Иллидж, пронзительно смотря в лицо Старика, – и девственности, и… – Телефонный звонок прервал его и спас лорда Эдварда от дальнейших измывательств.

– Я подойду, – сказал Иллидж, вскакивая с места. Он приложил трубку к уху: – Алло!

– Это ты, Эдвард? – сказал низкий голос, очень похожий на голос самого лорда Эдварда. – Это я. Эдвард, я только что открыл замечательное математическое доказательство существования Бога или, вернее…

– Но это не лорд Эдвард, – закричал Иллидж. – Подождите. Я сейчас его позову. – Он обернулся к Старику. – Говорит лорд Гаттенден, – сказал он. – Он только что открыл новое доказательство существования Бога. – Он не улыбнулся; тон его был серьезен. В данном случае наихудшим издевательством была именно серьезность. Утверждение лорда Гаттендена само по себе было слишком забавным. Смех не усилил бы, а только ослабил комическое впечатление. Потрясающий старый болван! Иллидж почувствовал себя отомщенным за все унижения сегодняшнего вечера. – Математическое доказательство, – добавил он еще более серьезно.

– Господи! – воскликнул лорд Эдвард, точно произошло какое-нибудь несчастье. Телефонные звонки всегда выводили его из равновесия. Он бросился к аппарату. – Чарлз, это ты?..

– Ах, Эдвард, – кричал бестелесный голос главы семьи за сорок миль отсюда, в Гаттендене, – какое замечательное открытие! Я жажду услышать твое мнение. Относительно Бога. Ты знаешь формулу:т, деленное на нуль, равно бесконечности, если т – любая положительная величина? Так вот, почему бы не привести это равенство к более простому виду, умножив обе его части на нуль? Тогда мы получим: т равно нулю, умноженному на бесконечность. Следовательно, любая положительная величина есть произведение нуля и бесконечности. Разве это не доказывает, что Вселенная была создана бесконечной силой из ничего? Разве не так? – Мембрана телефонного аппарата, казалось, разделяла волнение находившегося за сорок миль лорда Гаттендена. Она выбрасывала слова взволнованно и торопливо; она вопрошала строго и настойчиво. – Разве не так, Эдвард? – Всю жизнь пятый маркиз провел в погоне за Абсолютом. Это был единственный доступный калеке вид спорта. В течение пятидесяти лет катился он в своем подвижном кресле по следам неуловимой дичи. Неужели теперь он наконец изловил ее, так легко и в таком неподходящем месте, как элементарный учебник теории пределов. Было от чего прийти в волнение. – Как, по-твоему, Эдвард?

– Ну… – начал лорд Эдвард. И на другом конце провода, за сорок миль отсюда, его брат понял по тону, каким было произнесено это единственное слово, что дело не выгорело. Ему так и не удалось насыпать соли на хвост Абсолюту.

– Кстати, о стариках, – сказала Люси. – Рассказывала я вам когда-нибудь совершенно замечательную историю про моего отца?

– Какую историю?

– Насчет оранжерей. – Люси улыбнулась при одном воспоминании.

– Нет, насчет оранжерей я, кажется, не слышал, – сказал Спэндрелл; Уолтер тоже покачал головой.

– Дело было во время войны, – начала Люси. – Мне, кажется, исполнилось восемнадцать. Меня только что стали вывозить в свет. На одном ужине кто-то запустил в меня бутылкой шампанского – в буквальном смысле запустил. Если вы помните, веселье в те дни было довольно-таки бурным.

Спэндрелл кивнул, Уолтер – тоже, хотя, разумеется, во время войны он еще учился в школе.

– В один прекрасный день, – продолжала Люси, – мне передали, что его светлость просит меня прийти к нему в кабинет. Этого раньше никогда не бывало. Я даже встревожилась. Вы знаете, какие у стариков странные представления о нашей жизни и как они расстраиваются, узнав, что все совсем не так, как они думали. Одним словом, арабские дамы. – Она рассмеялась, и для Уолтера ее смех срывал покровы иллюзии с ее жизни в те годы, когда он ее не знал. Представлять себе их отношения в виде юной невинной любви было для него утешением. Теперь ее смех лишал его возможности утешаться подобными фантастическими измышлениями.

Спэндрелл кивнул.

– И вы пошли наверх, чувствуя себя так, словно поднимаетесь на