Поколение М - Борис Акунин

Когда Макс возвращался к столу с итальянской красотой в руке, поднялся со стула, подошел Валерка.

— Слежу. Читаю. Восхищаюсь. Между прочим голосовал за тебя в девяностом, так что считай это встреча с избирателем.

Поздоровались во второй раз. Время Савчука сильно пожевало. Но рукопожатие крепкое, улыбка ясная.

— Макс, ты куда исчез-то тогда? В восемьдесят втором. Пообещал сводить в какую-то свою компанию и не позвонил, ничего.

— Твое счастье, что я тебя туда не сводил, — засмеялся Макс. — Даже не представляешь, как тебе повезло.

Рассказывать было приятно.

— Кто-то на нашу четверговую компашку настучал. Прихожу, а там уже ждут. Приняли, обшмонали. У меня как нарочно в сумке пять свежеотпечатанных экземпляров «Ленина в Цюрихе». Всё думаю, кранты. Железные семь лет по Семидесятой — «распространение клеветнических измышлений в целях подрыва Советской власти». Спасло только то, что у гебешных уродов в их поганом хозяйстве был такой же бардак, как везде. Приводят меня на первый допрос, суют протокол задержания — не верю своим глазам: там значится один экземпляр! То ли опера растащили остальные для собственного употребления, Солженицын шел с рук по двадцатнику, то ли просто перепутали на перепечатке. И вместо семерика в лагере, который мне стопудово ломился, я получил пятерочку ссылки. А некоторые наши сели всерьез и надолго. Ты-то как, Валер? Я не помню, ты где работал?

— В ящике, который квакнулся, как всё остальное. — Савчук сделал кислую гримасу, но тут же снова залучился улыбкой. — Помнишь, как я тебя на «Аквариум» водил, на Майка Науменко?

Пропел: «Прощай, детка! Детка прощай! И на прощанье я налью тебе чай».

Вздохнул:

— Вот за кого надо выпить. Ужасно Майка жалко. Смерть на взлете. Как у Высоцкого: не долетел, не доскакал.

Сели к пустому торцу, в сторонке от остальных. Не чокаясь выпили водки.

— Слушай, у тебя же тогда девушка была, какая-то особенная. Ты фотографию показывал, — вспомнил Валерка. — Ее тоже забрали?

— Слава богу, Дарья уехала в командировку на Дальний Восток. Оттуда до места моей административки было недалеко. Она приехала и осталась. — Макс с улыбкой качнул головой. — Думаю, в Москве она меня в конце концов отшила бы. Но Дарья — классическая декабристка. Путь к ее сердцу лежал через глубину сибирских руд.

— Значит, и с семьей тебе повезло. Завидую. — Валерка вздохнул. — А я женился дуриком, жили кое-как. Налетели ветра — сдуло в разные стороны.

— Где сейчас работаешь?

— Там, откуда вот-вот попрут. Честно говоря жалеть не о чем.

Жалко его стало. Жизнь нынче мало кого щадит.

— Слушай, заезжай ко мне в редакцию. Расскажешь поподробней. Чем профессионально занимался, что умеешь, чего хотел бы. Я все-таки народный депутат, не хрен собачий. Много кого знаю. Помогу устроиться.

— Спасибо, но я тебя не за этим от избирателей увел. Просто захотелось вспомнить те деньки. Давай возвращаться к народу, коли ты народный депутат.

Валерка встал, махнул рукой: пересаживаемся.

Гордый, не хочет быть просителем. Вызывает уважение.

Макс посмотрел на часы: ровно девять.

— Надо сделать пару звонков. Где у них тут телефон?

Официант отвел в специальный закуток. Там за бархатной портьерой кресло, столик, ручка, листочки для записей. Культурно.

Сначала набрал Ксану. Она сидела на рабочем месте, как обещала. Ей было поручено собрать цифры для статьи о параличе судебно-правовой системы.

— Значит, ситуация такая, Максим Леонидыч, — затараторил звонкий голосок. — Записывайте. В Моспрокуратуре сообщили, что при штате сто девяносто четыре следователя у них в наличии только сто тридцать, причем в основном женщины. Мужчины на такой зарплате работать не хотят. При нынешнем накате преступности дела лежат нетронутыми в среднем три-четыре недели. В райсудах вообще караул. Заседателям перестали платить вознаграждение — на это нет денег. И всё. С первого числа рассмотрение гражданских дел прекращается. Как и прием новых. Это даже не забастовка. Просто реально некому работать… По пенитенциарке еще интересней. Я дозвонилась до начальника Бутырки подполковника Орешкина. Человек прямо криком кричит…

— Угу… угу… — бормотал Макс, строча в блокноте.

Ксана была умничка. Совсем девчонка, еще журфак не закончила, а очень толковая. Хочет стать стрингером. И станет.

Теперь надо было позвонить Карнаухову из «Живого кольца», обсудить идею создания группы нардепов, не состоящих в ВС, которые поддерживают фракцию «Радикальные демократы». Страну колотит лихорадка, от августовской эйфории ни черта не осталось, а парламент вместо того, чтоб гасить пожары, только и делает, что собачится. Поджавшие хвосты коммуняки обнаглели, перестали бояться, вот-вот добьются регистрации своей говнопартии. Апрельский съезд большинством голосов оценил работу гайдаровского правительства как неудовлетворительную и отказался ратифицировать Беловежский договор. Если сидеть сложа руки, скоты и дураки доведут страну до полного кризиса и развала, а потом под всеобщее одобрение повернут ее обратно в Совок.

Спасение в одном: усилить президентскую власть. Не в смысле каких-то недемократических методов, не за то боролись, а наоборот. Дать Борису Николаевичу возможность решать самые важные вопросы при помощи народа, напрямую, избавившись от саботажа вчерашних партсекретарей и «красных директоров», что засели в ВС. Идея у Карнаухова была неубойная: дать право президенту объявлять всенародные референдумы. Как известно, кто правильно формулирует вопрос, тот получает нужный ответ.

Прошлись по списку — кого звать в группу в первую очередь, а кого попозже, когда уже наберется солидный контингент. Договорились завтра встретиться в узком составе для выработки конкретного плана.

Осталось позвонить домой, спросить, как Сашка. Дочке в последние дни стало получше, температура сошла, вернулся аппетит, но Дарья сердится, если он вечером куда-то поехал и ни разу не позвонил.

Поразительно, конечно, до чего она изменилась, Дарья, после того как Сашка стала прихварывать. Превратилась в совершенно другого человека.

В восемьдесят седьмом, когда они вернулись из Анадыря — сначала на сто первый километр, под административный надзор, потом в Москву, Дарья была настоящая подруга бойца. Скорей даже это он был ее боевым другом. Пока шустрил с фотоаппаратом, она создавала дискуссионные клубы, ходила на пикеты, организовывала первые митинги. И писать его заставила тоже она. Хватит, сказала, фиксировать события, давай ты лучше будешь их инициировать. Раз у нас теперь гласность, главным оружием становится пресса, а пишешь ты, Брыкин, остро. Буду, сказала, твоей мадам Форестье, мон бель ами.

Открыли газету — стала ответсекретарем, всё держалось на ней. Сашку рожала, как крестьянки в старые времена — не отходя от покоса. Через месяц снова была в строю. Во время путча у Белого Дома, ночью, таскалась с ребенком за спиной, как альпинист с рюкзаком. Погибнем, сказала, так вместе. Все равно если эти мрази победят, Сашке в их стране не жизнь.