Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

Ознакомительный фрагментот берега находилось поселение «расы, населяющей эти края», и было видно, что его появление вызвало большой переполох среди жителей: одни, убежавшие в лес, теперь возвращались, другие бегали по берегу, указывая на людей, жестикулируя и поднимая шум. Но «одноглазый испанец» уже видел индейцев: теперь для него это была старая история, и он не беспокоился. Что касается его людей, то странное оживление, охватившее их утром, похоже, не прошло: они выкрикивали в адрес индейцев грубые шутки, «смеялись и капризничали, как сумасшедшие».

Тем не менее, в тот день они не сошли на берег. «Одноглазый испанец» был измотан, а его команда измучена: они ели, что попало, изюм, сыр и вино, и, поставив вахту, легли спать, не обращая внимания ни на костры, мерцавшие в индейской деревне, ни на звуки, песнопения и слухи, ни на фигуры, мягко ступавшие по берегу.

Чудесная луна взошла на небо и, пустая и полная, засияла на тихих водах залива и на индейской деревне. Она светила на «одноглазого испанца» и его одинокий маленький корабль и команду, на их богатые тусклые лампы и на смуглые сонные лица; она светила на все грязное богатство их потрепанных костюмов и на их жадные маленькие умы, одержимые тогда, как и сейчас, жадным мифом европейца об Америке, которому он остается верен с неутомимой и идиотской настойчивостью: «Где золото на улицах? Веди нас к изумрудным плантациям, к алмазным кустам, к платиновым горам, к жемчужным скалам. Брат, давай соберемся в тени ветчины и баранины, на берегах ароматных рек: искупаемся в молочных фонтанах, сорвем с хлебных лоз горячие булочки с маслом».

Затем луна окинула взором бескрайнее безлюдье американских берегов, буйство и шипение приливов и отливов, всплеск и пенистое скольжение вод на одиноких пляжах. Луна сияла на тридцати тысячах километров побережья, на миллионах лагун и впадин берега, на великом морском омуте, который съедал землю за миг и за вечность. Луна полыхала в пустыне, падала на спящие леса, капала на шевелящиеся листья, роилась в сплетении узоров на земле и заливала жёлтым огнём неподвижные глаза кошки. Луна спала над горами и лежала, как тишина, в пустыне, и высекала, как время, тени огромных скал. Луна смешалась с текущими реками, и зарылась в сердце озер, и трепетала на воде, как яркая рыба. Луна пропитала всю землю своим живым и неземным веществом, она имела тысячу обликов, она окрашивала пространство материка призрачным светом; и свет ее соответствовал природе всего, чего она касалась: она входила в море, она текла с реками, она была неподвижной и живой на чистых пространствах леса, где её никто не видел.

И в лесной темноте порхали во сне великие птицы – в спящих лесах странные и тайные птицы, чирок, соловьи и летяга, уходили в сон с трепетом, темным, как сердца спящих людей. В зарослях и на листьях незнакомых растений, где тарантул, гадюка и аспид питались своими ядами, и в пышных глубинах джунглей, где беззвучно кричали зелено-золотые, горько-красные и глянцево-синие гордые хохлатые птицы, спал лунный свет.

Лунный свет спал над темными стадами бизонов, медленно двигавшихся в ночи, он освещал одинокие индейские деревни, но большая его часть падала на бескрайние волнистые просторы дикой природы, где два столетия спустя он зажжет окна и пройдет по лицам спящих людей.

Сон лежал на пустыне, он лежал на лицах народов, он лежал, как тишина, на сердцах спящих людей; и низко в низинах и высоко на холмах струился нежный сон, плавно скользящий сон – сон – сон.

Рано утром следующего дня испанец вместе с несколькими своими людьми сошел на берег. «Когда мы достигли суши, – пишет он, – первым нашим действием было упасть на колени и возблагодарить Бога и Пресвятую Деву, без вмешательства которой мы все были бы мертвы». Следующим действием было «вступление во владение» этой землей от имени короля Испании и водружение флага. Когда мы читаем сегодня об этой торжественной церемонии, ее пафос и ничтожная самонадеянность вызывают у нас жалость. Ведь что еще мы можем чувствовать к горстке алчных авантюристов, «овладевших» бессмертной дикой землей от имени другого ничтожного человека, находящегося за четыре тысячи миль от нас, который никогда не видел и не слышал об этом месте и не мог понять его лучше, чем эти люди. Ведь землей никогда не «овладевают» – она владеет нами.

Во всяком случае, совершив эти акты благочестия и набожности, испанцы встали после молитвы, повернулись лицом к толпе индейцев, которые к тому времени уже успели подойти довольно близко ко всему этому благочестивому балагану, и дали по ним залп из своих мушкетов («чтобы они не стали слишком хмурыми и грозными»). Двое или трое упали на землю, а остальные с криками убежали в лес. Так, одним взрывом, были установлены христианство и государство.

Теперь испанцы обратили свое внимание на индейскую деревню – они начали грабить и разграблять ее с ловкостью, которую дает им многолетний опыт; но, входя в одну хижину за другой, они не находили ни сундуков с самородками, ни сундуков с изумрудами, и даже кувшины, горшки и кухонная утварь не были из золота или серебра, а были грубо сделаны из обожженной земли; их ярость возросла; они почувствовали себя обманутыми, и начали громить и разрушать все, что попадалось им под руку. Это чувство обиды, это добродетельное негодование проникло в записи испанцев – и действительно, нас поучает фрагмент ранней американской критики, который, за исключением нескольких архаизмов в формулировках, имеет странно знакомое звучание и мог быть написан почти вчера: «Это дикая и варварская раса, полная грязных приемов, она ведет такой низменный и гнусный образ жизни, что достойна скорее диких зверей, чем людей: они живут во тьме, и искусства жизни, как мы их знаем, им неведомы, можно подумать, что сам Бог забыл их, настолько они далеки от всякого света».

Он с отвращением комментирует сушеную и «вонючую рыбу» и вяленое мясо, которые висели во всех хижинах, и почти полное отсутствие металлов, но самое сильное презрение он приберегает для «вида травы или растения», которое они также нашли в большом количестве во всех жилищах. Далее он подробно описывает эту «траву или растение»: ее листья широкие и грубые, в сушеном виде они желтые и имеют сильный запах. Варварские туземцы, по его словам, настолько любят это растение, что он видел, как они кладут его в рот и жуют; однако, когда его люди попробовали испытать это растение, они быстро наелись, а у некоторых начались рвотные позывы. Окончательное применение

---

Конец ознакомительного фрагмента Купить полную версию книги

---