Вечное возвращение Сальвадора Дали - Александр Давидович Бренер

Gotta get away from that paranoid blonde!

Banana. Intoxicana. Banana today.

Banana. Intoxicana. Insania, hey!

Couldn’t say where she’s coming from!

I just got attacked by a paranoid blonde!

Oh babe, oh babe, where are you from?

I almost got wacked by a paranoid blonde!

Banana. Intoxicana. Banana today.

Banana. Intoxicana. Insania, hey!

Couldn’t say where she’s coming from!

There she is again that paranoid blonde!

Oh babe, oh babe, please save me, mom!

Gotta get away from that paranoid blonde.

Banana. Intoxicana. Banana today.

Banana. Intoxicana. Insania, hey!

Стефан Цвейг вежливо захлопал, но Фрейд его не поддержал.

«Вы поёте с громадными дырами в вашем пении», — сказал он загадочно.

«Но ведь дыры необходимы для проникновения в Globo Bobo бессознательного», — возразил Дали.

«Не в Globo Bobo, а в Bobo Globo», — поправил Фрейд.

Немного подумав, он уточнил: «Bobo Globo может быть прогрессивным или регрессивным основанием — это никому не ведомо. Но полтергейст безусловно внутри нас».

Около получаса они сидели в полном молчании: Фрейд курил и вонял, Цвейг переводил глаза с сюрреалиста на психоаналитика, а Дали жарился в своём кресле, как камамбер в печи крематория.

Часы пробили пять раз.

Потом ещё два.

Внезапно Фрейд заорал: «Эй! Ай! Ой!»

Дали вздрогнул и захотел к жене.

В комнату вбежала Анна Фрейд, дочь.

«Что, папа?! Что?!»

«Я звал людей, а не мудаков», — сказал на идише отец.

Цвейг понял, что пришло время прощаться и подмигнул Дали.

На прощание, обдав художника невыносимым зловонием, Фрейд изрёк: «Вы самый изысканный молодой человек с начала времён, Дали. И вам суждено спасти мир, потому что вас зовут Сальвадор. Только не оглядывайтесь, как Лотова жена, а то превратитесь в говняный столп».

Они раскланялись и разошлись.

Фрейд перешёл на кушетку — вздремнуть.

Ему было не по себе.

И вот тут-то Анна Фрейд и обнаружила: кресло, в котором сидел Дали, изменилось в худшую сторону.

Она подошла и уставилась на сиденье, как Полифем на овец.

Там, на алом бархате, шипела свежеизжаренная яичница.

Настоящая глазунья из двух яиц: окружность из белка, а в середине её — два скворчащих желтка, как два ока Искусителя.

Вот так.

В минуты паники Дали был способен на чудеса.

Исчезновение Бенжамена Пере

Те, кто делают мировую историю, не способны обойтись без тех, кто пишут эту историю.

При этом делатели отлично знают, что пишущие всегда и во всём лгут, но без этой лжи невозможно продолжать делать историю.

Так думал сюрреалистический поэт Бенжамен Пере, живший во время Второй мировой войны в Мексике.

Он облысел от подобных дум сильнее, чем от войн, в которых участвовал, и от тюрем, в которых отсиживался.

В марте 1942 года ему до смерти надоел город Мехико с его сабантуями и фараонами.

Пере решил уйти к индейцам на полуостров Юкатан.

Перед уходом он написал письмо сюрреалисту Вольфгангу Паалену: «Дорогой друг, мой скелет не может вынести ни дня в атмосфере всеобщего нарциссизма, обуявшего цивилизационную канализацию. Мне нужен дикарский остров, на котором социальная магия, захватившая Homo Sapiens через его эго и его гениталии, будь они прокляты, перестаёт действовать. Жить по ту сторону «я» среди безымянных камней — это для меня не моральная заповедь, а первейший постулат революционной стратегии. Поэтому позвольте попрощаться с вами и пожелать вам быстрейшего коллапса вашей творческой личности. Я устал торчать, как большой палец ноги, среди бесконечного множества дыр в чужих платьях и пиджаках. Я написал и сказал уже слишком много слов. Теперь я хочу преуспеть в том, что так легко даётся варанам и варварам. Целую вас в хвост».

Пере добирался на Юкатан на перекладных и безбилетником: прятался от контролёров и проводников, забирался на крыши поездов, воровал еду в вагонах первого класса, ускользал от бдительных глаз копов и обывателей — и доехал наконец.

По прибытии на Юкатан он был небрит, немыт и голоден.

Дизентерия превратила его в туберкулёзную палочку.

В таком виде он и вошёл в тропический лес.

Там пели райские птицы, и какие-то адские звери аукались.

Мысли Пере путались.

Но он сообразил: мысли — ошмётки цивилизации.

Херня.

Пшик.

Он засмеялся, как вепрь, и послал тем, кто насылал на него мысли, то есть всему человечеству, свой последний, издевательский воздушный поцелуй: «Ну-ну, ёбари. Вы про меня больше ни фига не услышите. Я дезертирую из вашего публичного свинюшника и удаляюсь в область реальных сил и реальных форм. Я оставляю вам — христианам, нуворишам, авангардистским попрошайкам, буржуазным лярвам и оболваненным пролетариям — привычку к самопожертвованию. Мне плевать на вас, великомучеников. И на вашу художественную терапию мне тоже насрать. Я покидаю замок вампиров, сосущих друг у друга мочу-сукровицу».

Он свистнул птицам в ответ.

Он завопил, приветствуя зверей.

Он поскользнулся на какой-то лиане, но удержался на ногах.

И двинулся в лесную глубь.

Неизвестно, что с ним там произошло.

Но его уход создал волну.

Даже целую пролиферацию волн.

Гейдрих был убит в Праге партизанами.

Министр внутренних дел Аргентины погиб от руки пенсионера-налогоплательщика.

Начальник полиции Лимы был сбит с ног женщиной, выращивающей коз в горах.

Пало правительство Виши.

Сталина хватил удар.

Шериф городка Грили в штате Колорадо упал в канализационный люк и окочурился.

Министр образования Турции, посещавший одну из стамбульских школ, был зарезан учителем математики.

Дары мертвецам

В ночь на 11 августа 1956 года легковой открытый олдсмобиль, управляемый Джексоном Поллоком и летящий на бешеной скорости, врезался в великолепный дуб, высившийся на Файрплэйс Роуд в Ист Хэмптоне, штат Нью-Йорк.

Поллок вспорхнул в воздух, жестикулируя как Икар.

Олдсмобиль перевернулся и грохнулся в некошеную траву.

Голова Поллока ударилась о ствол дуба в десяти метрах от уровня земли.

Это его и прикончило.

Когда полчаса спустя полицейский и живущий по соседству мужик увидели труп художника, он выглядел как полено, ждущее, когда им растопят камин в доме Рокфеллера.

Тем временем душа Поллока унеслась в Нью-Йорк и вселилась в алчное тело Сальвадора Дали, бутафорского вампира и алхимика.

Он любил приютить в своём нутре новоиспечённых жмуриков.

С их — и только с их — помощью Дали мог приносить дары своим эксклюзивным