Последнее искушение - Никос Казандзакис

Услышав это, Зеведей рассвирепел. Его лоснящийся от жира затылок стал багрово-красным, жилы на шее вздулись. Он вскочил и уже поднял было посох, намереваясь нанести удар, но почтенная Саломея успела схватить его за руку.

– И не стыдно тебе? – тихо сказала она. – Пошли отсюда!

– Не позволю распоряжаться у себя босякам и голодранцам! – громко, чтобы все слышали, крикнул Зеведей.

Задыхаясь от гнева, он повернулся к Сыну Марии:

– А ты, мастер, не строй из себя передо мной Мессию, не то – несдобровать тебе, злополучный, – и тебя тоже распнут на кресте для успокоения. Тебя самого мне не жаль, пропащий ты человек, жаль только твою бесталанную мать, у которой других детей нет.

И Зеведей указал на Марию, которая лежала на земле и билась головой о камни.

Разгневанный старик все не унимался и продолжал кричать, стуча посохом:

– Любовь, всеобщее братство, – ну, давайте, обнимайтесь, собаки! Да разве могу я возлюбить врага моего?! Могу ли я возлюбить бедняка, который околачивается у моего дома и думает, как бы взломать дверь да ограбить меня? Любовь – послушайте только этого помешанного! Хорошо, в таком случае римляне никакие не идолопоклонники – спасибо им! – они-то умеют навести порядок!

Толпа заревела, бедняки повскакивали с мест, а Иуда оторвался от сосны. Почтенная Саломея испуганно прикрыла мужу рот ладонью, чтобы тот замолчал, и, охваченная ужасом, повернулась к приближающейся с решительным видом толпе.

– Не слушайте его, дети. Это он со злости, сам не понимает, что говорит.

И, повернувшись к старику, Саломея приказала:

– Пошли!

Затем она позвала своего любимчика, в блаженном спокойствии сидевшего у ног Иисуса:

– Пошли, сынок, уже стемнело.

– Я останусь, матушка, – ответил юноша.

Распростертая на камнях Мария поднялась, вытерла глаза и, пошатываясь, направилась к сыну, чтобы тоже увести его. И любовь, выказанная Иисусу бедняками, и угрозы богатого старосты повергали несчастную в ужас.

– Заклинаю вас именем Божьим, – говорила она каждому, кто попадался ей на пути, – не слушайте его, он болен… болен… болен…

Она с содроганием подошла к сыну, который стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вдаль, в сторону озера.

– Пойдем, сынок, – нежно сказала мать. – Пойдем домой…

Он услышал ее голос, обернулся и удивленно посмотрел на мать, словно спрашивая, кто она такая…

– Пойдем, сынок, – снова сказала Мария, обнимая его за пояс. – Что ты так смотришь? Не узнаешь меня? Я твоя мать. Пойдем, твои братья и старый отец ожидают тебя в Назарете…

Сын покачал головой.

– Какая мать? – тихо спросил он. – Какие братья? Вот они – мои мать и братья…

Вытянув руку, он указал на оборванцев, на их жен и на рыжебородого Иуду, который молча стоял у сосны и гневно смотрел на него.

– А отец мой…

Он указал перстом на небо:

– …Бог.

На глазах у злополучной, пораженной громом Божьим Марии выступили слезы.

– Неужто есть в мире мать несчастнее меня? – воскликнула она. – Один только сын был у меня, один-единственный, и вот…

Почтенная Саломея услыхала этот раздирающий душу голос, оставила мужа, вернулась к Марии и взяла ее за руку, но та не желала идти и снова обратилась к сыну.

– Ты не идешь? – воскликнула мать. – Не идешь? Последний раз говорю: пошли!

Она ждала, но сын снова, не произнеся ни слова, повернулся в сторону озера.

– Ты не идешь? – воскликнула мать душераздирающим голосом и, подняв руку, спросила: – А материнского проклятия не боишься?

– Я ничего не боюсь, – ответил сын, даже не обернувшись. – И никого не боюсь, одного только Бога.

Лицо Марии потемнело от гнева. Она подняла вверх руку, сжатую в кулак, и уже было раскрыла рот, чтобы изречь проклятие, но почтенная Саломея поспешно зажала ей рот ладонью.

– Нет! Нет! Не делай этого! Нет!

Затем она обняла Марию за талию и насильно увела с собой.

– Идем! Идем, Мария, дитя мое. Мне нужно поговорить с тобой.

Обе женщины стали спускаться по направлению к Капернауму, а впереди их шел Зеведей, яростно сбивая посохом головки чертополоха.

– Что ты плачешь, Мария? – говорила Саломея. – Разве ты не видела?

Мария удивленно взглянула на нее и перестала всхлипывать.

– Что? – спросила она.

– Лазурные крылья, тысячи лазурных крыльев, которые появились у него за спиной, когда он говорил, – разве ты не видела? Ангельские рати стояли за ним, клянусь, Мария!

Но Мария только безутешно покачала головой.

– Ничего я не видела… Ничего я не видела… – прошептала она. – Ничего!

И, немного помолчав, добавила:

– На что мне они, ангелы, госпожа Саломея? Мне бы хотелось, чтобы за ним следовали дети и внуки, а не ангелы!

Но перед глазами почтенной Саломеи реяли лазурные крылья. Она протянула руку, прикоснулась к груди Марии и тихо, словно посвящая ее в некую великую тайну, прошептала:

– Ты благословенна, и плод чрева твоего благословен, Мария!

Но та только безутешно качала головой и плакала, идя следом.

Между тем распалившиеся оборванцы окружили Иисуса и, стуча палками и потрясая пустыми корзинами, выкрикивали угрозы:

– Правильно, Сыне Марии! Смерть богачам!

– Веди нас! Пошли, сожжем дом почтенного Зеведея!

– Нет, не нужно его жечь, – возражали другие. – Лучше разрушим его и разделим между собой зерно, масло, вина и сундуки с богатой одеждой… Смерть богачам!

Иисус в отчаянии махал руками и кричал:

– Нет, не говорил я такого! Не говорил я такого! Да будет любовь, братья!

Но разве могла слушать его разъяренная голодом беднота!

– Правильно говорит Андрей: сначала огонь да топор, а затем уже любовь! – кричали женщины.

Андрей стоял рядом с Иисусом, слушал крики, склонив голову, и молчал. Он думал, что эти слова говорил его учитель там, в далекой пустыне, и были они словно камни, пробивавшие людям головы, а этот раздает здесь людям слово будто хлеб… Кто из них прав? Кто? Какой из этих двух путей ведет к спасению мира? Насилие? Или же любовь?

Такие мысли кружили в голове Андрея, когда он почувствовал, как пара рук легла ему на чело. Иисус подошел к нему и положил руки на голову: пальцы, такие длинные и изящно-тонкие, обнимавшие все, к чему бы они ни прикасались, покрыли всю голову Андрея. Он не двигался. Чувствовал, как швы его черепа разверзаются и в мозг изливается густое, как мед, проникающее в уста, в горло, в сердце, доходящее до самого нутра и растекающееся оттуда до самых стоп невыразимое наслаждение. Всем телом, всей душой, словно древо жаждущее, всеми своими корнями ощущал он глубокую радость и молчал, желая, чтобы эти руки никогда не покидали его головы! После напряженной борьбы он почувствовал внутри себя