Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Оливии вдруг вспомнились слова Сабины о Терезе: «Зря я сюда вернулась. Мне ни за что не выдать ее за местного уроженца».

Это высказывание в какой-то мере относилось и к Сибилле. Непостижимым образом девушка знала, чего хочет; и мечтала она отнюдь не о безопасной и заранее распланированной жизни, плавно катящейся по узкой колее традиций и обстоятельств. Ей не был нужен брак с человеком, ничем не отличающимся от прочих. Больше того, она жаждала опуститься под поверхность привычного быта, вкусить самую суть и ощутить смысл всякого своего действия. Оливия прекрасно понимала, откуда взялось это стремление.

Сибилла приблизилась к матери, обняла ее за талию и осталась стоять так; теперь любой принял бы их за сестер.

– Понравился бал? – спросила Оливия.

– Да… Было весело.

Оливия улыбнулась:

– Но не особо?

– Да, не особо. – Сибилла отрывисто рассмеялась, словно вспомнив забавный эпизод.

– Тереза от нас сбежала, – сказала мать.

– Знаю. Она предупредила меня, что уходит.

– Бал ей не понравился.

– Совершенно. А мальчишки показались глупыми.

– Как и все мальчишки вашего возраста. Это не самое интересное время жизни.

Сибилла чуть нахмурилась:

– Тереза говорит, дело не в этом. Просто они болтают только о клубах и алкоголе… а эти темы такие скучные.

– Вы бы с ней тоже только об этом и болтали, если бы безвылазно жили тут, как другие ваши сверстницы. Вы с Терезой смотрите на все со стороны. – Дочь промолчала, и мать продолжила: – Думаешь, не надо было посылать тебя учиться во Францию?

Сибилла тут же подняла глаза.

– Нет, почему же… – поспешно проговорила она. – Я бы не променяла это ни на что на свете.

– Мне тогда подумалось, что жизнь понравится тебе больше, если ты увидишь не только один-единственный ее уголок… Я хотела, чтобы ты на некоторое время уехала отсюда. – Оливия сдержалась и не сказала: «Потому что мечтала уберечь тебя от скверны, разрушающей все в Пентланд-Хаусе».

– И я была этому рада, – ответила Сибилла. – Рада, потому что это все поменяло… Мне сложно такое объяснить… Будто в жизни стало больше смысла, чем было бы, если бы я не уезжала.

Оливия неожиданно поцеловала дочь.

– Ты у меня умница, не зря я для тебя старалась. А теперь иди спать. Я потом зайду пожелать тебе доброй ночи.

Провожая взглядом Сибиллу, шедшую по пустому залу вдоль длинной вереницы семейных портретов, женщина думала о том, что на их фоне девочка смотрится удивительно свежей и полной теплой жажды жить; когда же наконец Оливия отвернулась, то увидела в узком коридоре свекра и миссис Соумс, которые как раз покинули кабинет. Ее поразило, насколько старым – старым, как никогда до этого, – выглядит нынче вечером сухощавый красавец Джон Пентланд: одряхлевший, ссутулившийся, с лиловыми полукружьями под блестящими черными глазами.

Рядом с ним, держась за его руку, брела дряхлая миссис Соумс: крашеные черные волосы нелепо уложены в хитроумную куафюру, щеки нарумянены, под дряблым подбородком – тяжелое жемчужное ожерелье; былая красота грубо и глупо размалевана; тщеславная, жалкая старуха, не догадывающаяся о собственной смехотворности. При виде ее в голове у Оливии закружились воспоминания о череде приемов с неизменно улыбающейся миссис Соумс в корсаже и тиаре, присевшей в реверансе, этом провинциальном пережитке темных и более варварских социальных эпох.

От взгляда на медленно и осторожно ступающего старика, не говоря уже о разбивающем сердце сочувствии к немощи миссис Соумс, Оливии захотелось плакать.

Джон Пентланд обратился к невестке:

– Оливия, деточка, я сейчас отвезу миссис Соумс домой. Пожалуйста, не запирай за нами дверь.

Он тепло посмотрел на Оливию и повел подругу через сад к автомобилю.

Когда они ушли, Оливия обнаружила, что в коридоре в своем изумрудном платье стоит Сабина, из темной оконной ниши наблюдающая за отъездом пожилой пары. Женщины еще некоторое время молча любовались суровой галантностью, с которой Джон Пентланд усаживал спутницу в машину; затем автомобиль двинулся между серебристыми от лунного света вязами, а Сабина вздохнула и сказала:

– Я помню, какой она была красавицей… настоящей красавицей. Она считала свою красоту профессией… Таких женщин больше нет. Я помню ее с самого детства. Прекрасная, как Диана в разгар охоты. Было это… когда же это было… давно… наверное, лет сорок назад.

– А вот я их другими не помню, – прошептала Оливия. – Они уже были такими, как сейчас, когда я появилась здесь.

Пока она говорила, ее охватила ужасающая, острейшая печаль, чувство всепоглощающей пустоты. В последнее время это чувство все чаще и чаще посещало ее, настолько часто, что она боялась растерять всю свою жизненную энергию.

Сабина вновь заговорила привычным, четким, металлическим голосом:

– Интересно, было ли между ними…

Оливия догадалась, о чем она хочет спросить, и прервала собеседницу быстрым ответом:

– Нет… Я уверена, что никогда ничего скрытого от наших глаз между ними не было… Я достаточно хорошо его знаю, чтобы не сомневаться.

Некоторое время Сабина задумчиво молчала и наконец произнесла:

– Наверное, ты права. Между ними не могло ничего быть. Он последний из пуритан… Не такой, как другие. Другие притворяются, но сами утратили веру. В них не осталось жизни. Они лишь лицемеры, тени… Он последний, в ком течет королевская кровь.

Она взяла свой серебристый плащ, накинула его на изящные белоснежные плечи и добавила отрывисто:

– Скоро рассвет. Надо немножко поспать. Пришло время, когда и мне приходится задумываться о подобных вещах. Ох, Оливия, мы не молодеем.

В залитом луной саду она обернулась и спросила:

– А что же О'Хара? Мне он так и не попался.

– Но я его приглашала. По-моему, он не пришел из-за Энсона и тети Кэсси.

Сабина лишь презрительно хмыкнула. Потом отвернулась и села в автомобиль. Бал завершился, гости разошлись, и она ничего и никого не упустила: ни тетушку Кэсси, ни старика Джона Пентланда, ни отсутствие О'Хары, ни затаившегося в темной сирени Хиггинса, подсматривавшего за всеми ними при свете луны.

Ближе к утру похолодало, и Оливия, стоя в дверях, озябла, пока смотрела, как Сабина уезжает. Вдали за пастбищами промелькнули фары машины Джона Пентланда, поворачивающей к дому миссис Соумс; они пропали за березовой рощицей и вынырнули вновь у выезда на шоссе; а когда Оливия наконец вернулась в дом, ей пришло в голову, что с появлением Сабины жизнь в Пентланд-Хаусе неуловимо изменилась.

Глава 2

Оливия привыкла (странным образом даже самое незначительное действие в Пентланд-Хаусе неизменно превращалось в привычку) каждый вечер перед сном, прежде чем подняться на второй этаж, обходить дом