Собор. Откуда я звоню и другие истории - Реймонд Карвер

– Может, я свожу его в боулинг, – сказал я жене.

Она стояла у раковины, готовясь запекать картошку. Она отложила нож и обернулась.

– Если ты меня любишь, то сделаешь усилие, – сказала она. – Если не любишь, ладно. Но если бы у тебя был друг, все равно какой, и этот друг приехал бы в гости, я бы постаралась его принять.

Она вытерла руки посудным полотенцем.

– У меня нет слепых друзей, – сказал я.

– У тебя нет никаких друзей, – сказала она. – И точка. Кроме того, – сказала она, – у него только что умерла жена, черт возьми! Ты что, не понимаешь? Он потерял жену!

Я промолчал. Она немного рассказала мне о жене слепого. Ее звали Беула. Беула! Так зовут цветных женщин.

– Его жена была негритянка? – спросил я.

– Ты что, спятил? – сказала моя жена. – У тебя крыша съехала, или что?

Она взяла клубень. Я увидел, как клубень ударился об пол и закатился под плиту.

– Да что с тобой такое? – сказала моя жена. – Ты пьян?

– Я просто спросил.

Тут моя жена рассказала мне больше, чем я хотел знать. Я налил себе выпить, сел за кухонный стол и стал слушать. Кусочки истории начали складываться в целое.

Беула нанялась к слепому в то лето, когда моя жена перестала у него работать. Вскоре Беула и слепой обвенчались в церкви. В узком кругу – еще бы, кто захочет гулять на такой свадьбе? – только они двое, плюс священник и его жена. Но все равно в церкви. Беула так хотела, сказал он. Но видимо, уже тогда у Беулы в железах сидел рак. После восьми лет неразлучной жизни – так выразилась моя жена, «неразлучной», – здоровье Беулы резко ухудшилось. Она умерла в больничной палате в Сиэтле, а слепой сидел рядом и держал ее за руку. Они поженились, жили и работали вместе, спали вместе – у них был секс, конечно, – а потом слепому пришлось ее хоронить. Причем ни разу за все время в глаза ее не видав, черт возьми. Такое выше моего понимания. Услышав об этом, я чуточку пожалел слепого. А потом поймал себя на мысли, какая жалкая жизнь выпала этой женщине. Которая ни разу в жизни не видела себя глазами любимого. Которая жила день за днем и не получала ни малейшего комплимента от любимого. У которой муж не мог понять по лицу, страдает она или что-то другое чувствует. Которая могла краситься, а могла и нет, потому что для ее мужа это было все равно. Она могла бы, если бы захотела, накрасить один глаз зелеными тенями, воткнуть в ноздрю булавку, надеть желтые штаны и фиолетовые туфли, все едино. А потом она ускользнула в смерть, и слепой держал ее за руку, и из его невидящих глаз текли слезы – это я уже сам придумал, – а ее последней мыслью, возможно, было: он так и не узнал, какая я с виду, а теперь мне пора в могилу. Роберту остались небольшая страховка и половина мексиканской монеты в двадцать песо. Другая половина пошла в ящик вместе с покойницей. Смешно и жалко.

И вот, когда пришло время, моя жена поехала на вокзал его встречать. Делать было нечего, только ждать – конечно, я винил в этом его, – и я пил и смотрел телевизор и вот услышал, что машина подъехала к дому. Я встал с дивана, взял стакан и пошел к окну глянуть.

Я видел, как моя жена смеялась, паркуя машину. Видел, как она вылезла и захлопнула дверцу. Все еще улыбаясь. Поразительно. Она обошла вокруг машины, к другой стороне, где слепой уже начал вылезать. У этого слепого, представьте себе, была большая борода! Борода у слепого! Это уже слишком, как по мне. Слепой дотянулся до заднего сиденья и взял оттуда чемодан. Моя жена взяла слепого под руку, захлопнула дверцу и, не умолкая, доставила по дорожке к дому, а потом вверх по ступеням крыльца. Я выключил телевизор. Допил, сполоснул стакан, вытер руки. И пошел к двери.

– Знакомься, это Роберт, – сказала моя жена. – Роберт, это мой муж. Я тебе все о нем рассказывала.

Она сияла. Она держала этого слепого за рукав пальто.

Слепой отпустил чемодан и выставил руку.

Я пожал ее. Он с силой сжал мою, подержал и отпустил.

– Такое чувство, что мы уже встречались, – прогремел он.

– Взаимно, – сказал я. Я не знал, что еще сказать. Потом сказал: – Добро пожаловать. Я о вас наслышан.

Затем мы двинулись небольшой группой с крыльца в гостиную, моя жена вела слепого под руку. Он нес чемодан в другой руке. Моя жена говорила примерно так:

– Роберт, тут налево. Так. Погоди, тут кресло. Вот так. Садись сюда. Это диван. Мы его только что купили, две недели назад.

Я хотел что-нибудь сказать про старый диван. Старый диван мне нравился. Но я ничего не сказал. Потом хотел сказать что-нибудь еще, ни о чем – о красивых видах, когда поезд идет вдоль реки Гудзон. О том, что по пути в Нью-Йорк надо сидеть справа по ходу поезда, а по пути из Нью-Йорка – слева.

– Хорошо доехали? – спросил я. – Кстати, вы в вагоне сидели слева или справа?

– Что за вопрос, с какой стороны! – сказала моя жена. – Какая разница, с какой стороны? – сказала она.

– Я просто спросил, – сказал я.

– С правой, – сказал слепой. – Я почти сорок лет не ездил на поезде. Последний раз – в детстве. С родителями. Давно. Я почти забыл, каково это. Теперь у меня иней в бороде. Во всяком случае, мне так сказали. У меня изысканный вид, дорогая? – спросил слепой у моей жены.

– Изысканный, Роберт, – сказала она. – Роберт, – сказала она. – Роберт, так славно тебя видеть.

Наконец моя жена оторвала взгляд от слепого и посмотрела на меня. Мне показалось, что увиденное ей не понравилось. Я пожал плечами.

Я никогда не встречал и лично не знал никого слепого. Этому слепому было под пятьдесят, плотный, лысеющий, плечи сгорблены, словно он несет тяжелый груз. Одет он был в коричневые брюки, коричневые ботинки, светло-коричневую рубашку, галстук, спортивный пиджак. Щеголевато. И еще эта вот пышная борода. Но тростью он не пользовался и темных очков не носил. Я всегда думал, что слепые обязательно носят темные очки. Вообще-то, лучше бы и он носил. На первый взгляд глаза у него были как у всех. Но если приглядеться, чем-то отличались. Слишком много белка в радужке, например, а зрачки словно двигались в глазницах, но