Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

в Машке уже говорили ленинградские подворотни, которые навсегда оставляют свои ссадины. Как на Бродском, говорящем «старик, чувак…», ленинградские эти подворотни, в которых дули все ветра, Ветроградские подворотни, в которых стояли парочки, девушку прижимали к стене… где играли на гитарах, провожая кого-то в мини-юбке взглядами и песенкой: «Пальцем трёшь штукатурку… Я ведь знаю, что ты от меня ночью бегаешь к турку!» – и с визгом, стеганув чем-то по голым ляжкам, непонятно чем, отскочившим на резинке, орали там: «А укуси меня за талию! А укуси меня за грудь! А укуси меня за жопу! А укуси за что-нибудь!» на мотив рока, «А-а-а-а!», а из двора звали: «Валерка! Сволочь, иди домой?» – мама чья-то…

– Иди ты сам нахуй!

– Я больше не приду.

– Ну и не приходи, – она-то думала, что он её уговаривать будет, просить: «Мария, вернись!»

– Пизда… ну и нахуй… – он уже шёл.

Уходил уже писатель, уже спиной к Марии он был. И она пошла к своим запертым – поэтому в них и не было этих ребят! ленинградских, потому что заперты они были! жизнь подворотни была перенесена в кафе, а что там за жизнь… – воротам, открыла их и посмотрела на улицу Святого Спасителя: писатель свернул на Сен-Дени. Она вошла во двор… а там, в Ленинграде, даже будущий искусствовед знал эту жизнь подворотен, потому что проходил в них каждый день…

Вот она пришла. Сняла пальто и села на стул. Грустно посмотрела на своё жилище, на кота, на мужчину, уже в брюках, протягивающего ей стакан вина, на фото писателя и сказала. «Он больше не придёт». Вот что она сказала, а не радостно сообщила: «Шери, я твоя!», бросившись сосать хуй этому самому шери. Писатель, ты дурак! Ты ничего не понял в своей девушке русской, которая тебе иногда казалась девушкой чёрной. «Вот с таким темпераментом, должно быть, чёрные девушки!» – думал ты. Ты думал, что она придёт и, не передохнув, бросится к французу и, извиняясь, что к ней пришёл другой мужчина, скорее-скорее задобрить его, извиняясь, хуй ему отсосать! Это для литературного эффекта, может, здорово. Может, так должна поступать женщина, а? Должна знать своё место, да? Извиниться надо за другого мужчину!

А Машка рассеянно сидела и рассказывала Марселю… как она любила писателя. И в голове её мелькали кадры прошлой жизни. Из какой-то другой жизни. Когда они с писателем были одни на всей планете в своём племени из двоих. Он разводил большой огонь из можжевеловых веток, такой запах от них шёл невероятный, из засохших кустов дикого розанника, так что все руки у писателя были ободраны… а искры летели в ночное небо, усыпанное миллионами солнц других галактик, с одной, может, их и принесли сюда, на Землю… Писатель приносил какого-нибудь зверька убитого, они его жарили, ели и потом писатель доставал из тайника под камушком сохранённый им для Машки джоинт, и ещё он читал ей вслух Кавафиса, про варваров[133]… а Машка лежала, глядя на огонь, и в жилах у них с писателем текла одинаковая кровь… И то, что писатель послал её нахуй, и она ему так же ответила, только подтверждало, что они из одного какого-то двора когда-то, где всё грубо, но честно, где жутко, но правда, где если любят, то до смерти и убивают взаправду…

И французский мужчина сидел, смотрел на Машку и думал, что вот такую женщину я хочу и такой у меня больше никогда не будет, поэтому я всё стерплю и подожду, я буду ждать, переживу… А Машка, когда ещё шла по своим скользким ступенькам, уже думала, как она пойдёт к писателю. Потому что не может быть, чтобы между ними всё было кончено, чтобы их больше не было… Она легла в постель, и француз лёг рядом. И она даже положила свою голову ему на плечо, сказав «c'est comme cа»[134]… И он был согласен так. Ждать.

* * *

Машина заработала! Мотор взревел. Лёд тронулся, и Сена вышла из берегов. Барабанная дробь перед смертельным трюком нескончаемо содрогала воздух. Началась война! Свистели пули над ухом. Бил свет взорвавшихся складов с амуницией. Из сумасшедшего дома все выбежали на улицу.

– Ты мой петесушис!

– Тихо, крокус! А то я тебя порежу…

Певица сидела голая на табурете, принесённом из кухни, посередине розовой комнаты. Перед зеркалом-дверью. Писатель, склонясь и держа в руке бритву, брил её… письку. Русского зверя! Наголо. Если бы можно было сделать фотографию этой сцены и бросить её в коробочку с другими фото певицы, то через много лет, глядя на неё, внуки или кто-то, занимающийся бумажками певицы, увидел бы – какая счастливая эта женщина, какая счастливая – до неприличия – у неё физиономия. Это была бы одна из счастливейших фотографий в коробке.

– Ой… какая. Нахальная. Но через несколько дней она уже будет колючей. Ты сумасшедший, – чёрные волосики валялись на газете, постеленной вокруг табуретки.

– Ох, с тобой станешь… – писатель распрямился и поглядел на свою работу. – Да-а, ну-ка… иди сюда, девочка, – они были в двух метрах от матраса.

Машка ликовала. Писатель сдался! Он почти что говорил ей: «Мария, дай!» и Маша-Мария, взмахивая волосами, думала – дать или нет. Писатель покупал полуторалитровые бутыли вина, ветчину и помидоры для Машки. Он покупал ей её любимые книжки и читал ей вслух стихи. Он сделал ей даже колечко! Из гайки, почти как у себя. Только вместо шурупчика вставил металлический цветочек, чтобы как для девочки. А Машка думала, что оно почти обручальное, пусть и на мизинец. И она представляла, как они вместе с писателем умрут с этими кольцами на руках. Как Генрих фон Клейст и его подруга Генриэтта Вогель[135]. Она знала, что на писателя можно положиться, можно ему доверять.

– Не шути делами, Машка.

А я и не шучу. Ты бы меня застрелил. И когда я была бы уже мёртвенькой, ты бы меня тихонечко выебал. Вот это была бы настоящая любовь. Make love to your dead woman… А потом бы сам застрелился. Застрелился бы?

– В таких делах и сомнений быть не может. Потому что это всю жизнь преследовать будет. Как это – двойное самоубийство, и вдруг один не стреляется, пугается… Такое, бля, точно… тут обязательно Бог покарает… Но я ещё не собираюсь умирать. И тебе советую поменьше об этом думать. У тебя нездоровая психика. Ты всегда поощряешь в себе такие вот идеи, мысли, настроения. А их надо гнать. Это нездорово!

– Ты, здоровый робот! Тебе надо работать