Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

но все эти старые «русские» были жуткими трусами. Только глаза к потолку закатывали или мямлили что-то невнятное, но не раскалывались. Нельзя было узнать от них правды ни о Гаргулове[127], стрелявшем во французского президента, ни о Плевицкой[128], принимавшей, видимо, участие в похищении Миллера, ни о чём! Лёша, который теперь разгадывал кроссворды или писал частушки вместо игры в карты, объяснял это тем, что тогда им всем досталось – они были в опале, им не давали документов и могли вообще выкинуть из Франции. Видимо, этот старый страх существовал до сих пор.

Анфуаре и ля ваш!

Куда делся карандаш?! —

начинался цикл Лёшиных частушек. С Мишель, разумеется. Машка старалась относиться к Лёше так, будто был он только музыкант-балалаечник, пьянчужка, увезённый мальчиком из Ленинграда в Париж, Лёша без возраста. Потому что, когда она вспоминала, что Лёша ещё и семьянин, пусть и без детей, ей он не нравился.

Она ездила навещать его больного с Акли-таксистом. И она старалась забыть тот визит. Там, в доме, было жутко натоплено. Печь стояла в углу комнаты, уходя трубой куда-то в потолок. Топилась она мазутом. Там было как в бане. Жена Лёши, когда-то танцовщица, а теперь преподаватель танца, два раза в неделю, предлагала им чай или кофе. А они, по привычке, привезли винища! Ещё Акли привёз цветок в горшке, с красными листьями цветок, какие обычно ставят на могилу неизвестного солдата. У жены Лёши была длинная шея, переходящая в лицо, без подбородка. И она открыла им вина всё-таки, когда те отказались от чая. Они выпить хотели? За Лёшино здоровье! И она зажала бутыль между ляжками и вытягивала из неё пробку. И Машке было стыдно. А Акли называл её Мадам Лёша и это было жутко глупо. Ужасно! И то, что сам Лёша косил глазами и подмигивал Машке, видимо, намекая, чтобы та ничего не ляпнула, было тоже ужасно. Жена Лёши, видимо, не подозревала, сколько муженёк её потребляет алкоголя в день. Она спала, конечно, в пять утра, когда Лёша возвращался с «Мобиля» или «БП». Толстенный кот сидел на коленях Лёши, а сам он был в дублёнке без рукавов, в кресле качалке. Можно было бы и по другому воспринять ту ситуацию. Вот Лёша в дублёнке, как Селин, и жена его, бывшая танцовщица, как у Селина, и кот вечный, знаменитый Бебер здесь. И живут они почти что в Медоне. Да, но что-то не очень получалось такое сравнение у Машки. И она старалась забыть тот визит и воспринимать Лёшу только как музыканта, мужчину с балалайкой.

Вообще, большинство музыкантов разочаровали Машку, находясь в кругу своих девушек и жён, дома.

Может, это их девушки так портили картину? Большинство их было очень какими-то простыми, ничем не блещущими, бледными по сравнению со своими мужчинами музыкантами. Музыканты всё-таки, если и были интеллектуально лимитированными людьми, они знали какой-то секрет, ведущий к потаённым закуткам в душах слушателей, они были талантливыми людьми. Они могли заставить народ беситься или, замолкнув, слушать. А их женщины?

Жена Филиппа № 2 ждала ребёнка и ткала ковры. Мещанские до тошноты, из акрилика. С какими-то солнцами и козочками. Не содрав, хотя бы с Сони Делоне, дизайн! У Мишеля-басиста была белая маленькая девушка с коротенькими волосками и с очень коротеньким впечатлением о себе, оставшемся у Машки. Может, поэтому он её в конце концов и бросил, влюбившись в темпераментную и злоебучую югославку? Но эта тоже особенно не блистала – просто хотела всё время ебаться с басистом, отвлекая его от музыки. У русских музыкантов были домашние жёны. И Машка всё время хотела крикнуть: «Мужики, что же это за бабы у вас такие бледные амёбы?!» Но, может, так и должно было быть в ячейках, в парах, в семьях. Кто-то один блестит и ведёт, а второй рядом. Тихо и просто. Может, поэтому – думала Машка – у неё и с писателем ничего не получилось? Они оба блестели и хотели вести. И в то же время Машка, например, не любила и не хотела, чтобы писатель присутствовал бы во время репетиций её с музыкантами. Или чтобы Марсель вот сидел бы рядом. Так же, как она и не любила, когда музыканты приводили своих баб. Даже если бы они были блистательными. Это всё портило. Нарушало и разрывало невидимую нить их круга, их кольца. Потому что это был такой кружок, в котором свои законы, свои нормы поведения и общения. И постороннему показалось бы это ненормальным. Потому что это как в спортивной команде – где одни мужики. И музыканты к певице своей относятся, как к члену команды – мужику! Они ей, певице, как мужику в этой команде, кричали – «Эх, мудак, куда мяч подал? Держи, раззява! Справа заходи, пизда! Здорово подачу сделала!.. Эх, жопа!» Не было никакого разделения в этом кружке. Это было тяжело, и хотелось иногда, чтобы смотрели именно как на женщину. Но это было невозможно. Все бы тогда просто перетрахались, передрались, поругались, кто-то сделал бы подлость, репетиции бы отменили. Кружок бы распался… Поэтому они были как бы бесполыми или андрогинами: ни мальчик, ни девочка, а то и другое сразу. Вот и Лёша для Машки был – балалаечник Лёша, а это уже не мужчина. И Машка была для него – корешок, так он её и называл.

– Теперь тебе надо сделать решётки на окна. Сетки натянуть. Я тебе говорил, что он вывалится. Он же не знает, что там, за окном… Куда же твой мудак смотрел? – Лёша разливал по бокалам пиво Эрнеста-контрабасиста.

Сам Эрнест играл с мини-оркестром, так что в костюмерной никого не было, и Машка сидела за полом Лёши и Эрнеста, где они разгадывали кроссворды. Пиво Эрнеста было принесено им из дома. Немецкое.

– Решётки это ужас. Я там повеситься захочу. И так иногда тошно… Сейчас, правда, не очень.

Густым басом подвывая,

Вышла самая большая,

Догадались все легко.

Что пиздец недалеко! —

было придумано о Маше. Полякам досталось больше всех в частушках. «А сало русское едят!» – был общий смысл их. Ну да, песенки поют русские, денежки ими зарабатывают, а русских хаят.

– Маша! Идите там… Вас ждут не дождутся… Хуй этот Кашоги, – прокричал сверху, не спустившись до конца вниз, с лестницы, югославский метрдотель Валерий. – Идите, а то они всё шампанское выпьют! – сострил он.

Машка скорчила гримаску удивления и посмотрела на себя