Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

кроме Щаранского и Моссада, а они разве скажут??? Так вот, он, говорилось, «дал рождение девочке». И Машка сразу представила Щаранского беременным. Потому что, даже если и можно было так сказать по-английски, это было абсурдно. И даже если учесть, что он активно принимал участие в зачатии девочки, родить её могла только мамаша. А Щаранскому в таком случае должны были дать миллион, раз он родил девочку, как первому мужчине? С этой мамашей Щаранский бракосочетался за день до отъезда из СССР, воссоединившись через двенадцать лет. В Иерусалиме уже. И Машка думала, что, даже если им и не очень хочется, они должны жить вместе, для public image. Не разведёшься теперь так вот, запросто.

Забытый всеми – кроме советской рок-звезды Гребенщикова – Сэлинджер, не появлявшийся на поверхности уже лет тридцать, судил издательство «Рэндом Хауз». Никуда нельзя было деться от писателя – это было его первое американское издательство? А Сэлинджер был против биографии при жизни, против публикации своих писем, взятых автором био из университетской библиотеки. И Машка подумала – зачем же ты отдал их в библиотеку?! Надо было каким-нибудь своим друзьям отдать, на сохранение, пока не помер, или в сейфе хранить. А раз отдал в библиотеку, это всеобщее достояние.

Сообщалось, что праплемянник Уинстона Черчилля получил два года за найденный у него кокаин. Тридцатилетний Дюк Марлборо сказал, что за три месяца в 85-м году он потратил 28 тысяч 400 долларов на кокаин. Поэтому Машка всегда и думала – ни героиноманом, ни кокаиноманом простой человек стать не может. Надо быть очень богатым.

– Поэтому все наркоманы немного дилеры. Чтобы иметь возможность колоться, они торгуют, – подмигнул Марсель, который сам наверняка подторговывал гашишем.

– Отсюда и следует самое логичное заключение! Наркотики надо легализовать, тогда цены будут нормальные и не будет этого безумия, с которым якобы все великодушные политиканы борются. Либо надо для самых зависимых, для джанки, установить легальную продажу, чтобы они сами не занимались криминалом.

– Они всё равно будут перепродавать драгз. Денег-то на жизнь нет!

– Ох, ну тогда вся проблема не в драгз, а в другом! В том, что на всех благ не хватает! Поделитесь с ними, если вам их жалко, не хотите, чтоб они мёрли! Их хотят вылечить! Кошмарная наебаловка это! Пока сам человек не решил, что он хочет, ничто ему не поможет. Скажи «нет крэку!». Псевдопомощь. Человеку важно своё собственное желание, чего бы оно ни стоило и к чему бы ни привело! Как сказал ваш любимый Достоевский! – Машка вспомнила, как писатель говорил ей, что она гибнет. «Я не гибну. Я живу такой период жизни. Сумасшедший. Он жил так сам! А теперь перешёл в другую жизнь. И он хочет навязать мне своё виденье жизни, свой опыт сорока трёх лет. Но я моложе его на пятнадцать!»

Вот они вышли на площадь Согласия, одну из самых несогласных в Париже, после площади Звезды. Вообще же Машка не называла все эти достопримечательности по-русски. В двадцать четыре года она увидела Пляс д'Этуаль, а потом прочла стихотворение Мандельштама о площади Звезды[125]. У неё была большая путаница в голове из-за того, что все названия переводили на русский. Из-за того, что имена собственные звучали по-разному. Даже города! Лондон был Ландром, Темза – Тэмизом, Москва – Москоу – Моску. А река Москва почему-то Московой. Вайлд был Уаэлдом. Когда все интеллигентные девочки ходили в институты, Машка носилась задрав хвост. Поэтому многие вещи она выучила не в советских школах, а уже за границей.

Переходить эту послушную геометрическим правилам площадь по правилам было невозможно. Все хитрили – и пешеходы и автомобили. Машка, блестяще водящая автомобиль в течение восьми лет в Америке, с трудом представляла, как бы она делала это на такой вот площади. А на Этуаль?! Каждый раз она зажмуривала глаза, когда таксист объезжал Триумфальную арку. Со всех сторон пёрли и поджимали, никаких знаков не было. Впрочем, площадь была задумана для тех времён, когда пользовались лошадьми и их было не так много, как автомобилей. Моторный же зверь не предвиделся Османом/Хаусманом.

Они не встретили никаких демонстрантов, здесь демонстрантов никогда не было. Подойдя к Сене, они встали у парапета и выпили из плоской бутылочки. И сильно поцеловались.

– Ты должен вставить себе зубы, Марсель!

– Да, металлических два клыка! – и он изобразил жуткого вампира.

– Почему металлические? Белые. У тебя хорошие зубы, и тебе очень идёт, когда ты улыбаешься.

– Два белых зуба стоят половину мотоцикла наверняка.

– Что же это за прогресс, за изобретение, если для того, чтобы ими пользоваться, надо быть очень богатым?! В СССР так всегда восторгались западными дантистами… Но если ты не принадлежишь организации, если ты не согласен быть по рукам и ногам связанным и зависимым от общества, у тебя нет социального обеспечения, значит, ты не можешь иметь эти прекрасные зубы! Что же это за свобода? Сотни страховок, зависимостей и обязанностей. В СССР были плохие, то есть некрасивые пломбы, – но бесплатно.

Они оставили уже позади Гранд Пале, где в 87-м году, в одной из аудиторий будет выступать новый редактор «Нового мира», новый человек новой эпохи. И от него будут ждать новых ответов и новых объяснений. Базиль Карлинский[126] задаст новый вопрос, и писатель, между прочим, тоже спросит – когда вы меня будете печатать? – а Залыгин будет говорить, что в их новом портфеле… столько старья! ненапечатанного, что до вас нам и не добраться! Это Машка так интерпретирует его ответ, что «надо быть скромным». А писатель, конечно, засмеётся и подумает – был бы я скромным, так и сидел бы сейчас на металлургическом заводе в Харькове! И Шульженко бы сидела в Харькове, и Гурченко. И певица бы наверняка сидела бы сейчас со своим мужем полуфарцовщиком, полудиректором чего-то на какой-нибудь Гражданке… будь они скромными. Каждый день жизнь только и доказывала – лезь!

– Бедные студенты, в такой холод манифестацию устроили, – говорила Машка и смотрела на пар, клубящийся у её рта.

Они останавливались, чтобы посмотреть на замёрзшие неглубокие лужицы, изрисованные уже морозом. И Марсель грел Машкины ладошки, кладя их себе за лацкан пальто.

– Может, им уже горячо, – хихикнул Марсель.

– Может, они уже дерутся с полицией?

Они видели много автобусов CRS. На всякий случай они стояли везде. Полицейским – впрочем, это были люди армии – привозили горячий кофе, и они пили из пластиковых стаканчиков, в ожидании защищать, если надо, установленные порядки. Бунт был приручен. Конечно, новые поколения были чем-то недовольны, не