Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

не могла замаскироваться. И француз тоже нет – он сидел и сидел у Машки. Он ждал её на лестнице и смешно произносил русское ласкательное «Машенка», без мягкого знака. Он ждал её с котом после кабаре. Она приходила и, тихонько открывая дверь, видела на своей подушке курчавую голову француза и рядом своего полосатого тигрёнка-котёнка. И оба они просыпались и улыбались Маше. И никто не требовал, чтобы она тушила свет и немедленно ложилась спать.

Бесполезно было бы напоминать ей сейчас, что и писатель в первое время ждал её после кабаре. Что он даже готовил ей что-нибудь покушать – салат с крабами например? От нечего делать, когда читать больше не хотелось. Писатель мог замесить тесто для блинчиков артистке! Или он зашивал её кружевную вставку на кожаном платьице. Или он стирал и её ти-шотки, между прочим, тоже… «Это длилось очень недолго! – воскликнула бы сейчас Машка. – Увидев, что я всё умею сама, что я не беспомощное существо, да и избавляясь уже от образа „ёбаного ангела“ – Врагини, которой он стирал трусики, писатель стал безразлично заваливаться спать. И утром менторским тоном говорить, что я поздно пришла, что я пришла пьяной, что я долго с кем-то сидела в машине! Он проверял мои брюки и трусы! Ничего не соображая в женской анатомии! Описав кучу пизд, он не знал, как они устроены!» – закричала бы злобная Машка. «Он ещё пожалеет! Он ещё побегает!» – добавила бы она, взглянув на влюблённого в неё француза, читающего ей смешные брачные объявления в бесплатной газетке. Забыв, что и писатель ей тоже читал.

Среди объявлений середины восьмидесятых годов стали всё чаще повторяться требования сертификата о серонегативности.

– Вот, Марсель, а мы не потребовали друг у друга сертификатов. Ты должен был не на стаканчик меня пригласить, а спросить первым делом – а вы прошли тест, мадемуазель? Ты не боишься СПИДа?

– Bah… Что можно сделать? Tant pis… И потом, я ни с кем, кроме тебя, не сплю. А раньше, ну так что раньше… Отказаться с тобой спать? Вообще, я теперь даже не понимаю, как это я раньше не спал с тобой. Как я мог? Болван! А у тебя нет СПИДа, мне кажется. Ты не колешься, да и никогда не кололась.

– Откуда ты можешь знать? – обиделась никогда не коловшаяся, из-за боязни уколов, Машка. – А ты? Ты-то уж небось кололся, Марселик. О, ты всё попробовал. И наверняка ты был временным пэдэ. Ты спал с мужчинами ведь, а?

– Я кололся давно, но я соблюдал, так сказать, гигиену! Ха! И с мужчинами я спал давно…

– Ты, между прочим, сидишь на диванчике пэдэ!

Марсель, обладая чувством народного юмора, поёрзал на диване, издав блаженствующий вопль: «Аааа! Encore, encore!.. Когда мне было пятнадцать лет, мой милый дядя меня совратил. Ну, там потом что-то было, но так… Я не для этого. Мне неинтересно мужчинами заниматься. Мне интересно с женщиной, с тобой». Ох, действительно, можно сказать, что ему очень было интересно заниматься Машкой, он очень много времени посвящал занятию русским зверем.

А в пятнадцать лет он, видимо, был очень соблазнительным мальчиком. У него были длинные конечности, удлинённые мышцы, маленькие круглые попки-дыньки, на шее торчало адамово яблоко, волосы, почти белые, вились спутанно… было лето, и от жары он сглатывал слюну – яблоко исчезало и вновь появлялось. Он обливался водой из ведра, водой, нагретой на солнце, а его дядя, сидящий на лестнице у сарайчика, сам сглатывал слюну, глядя на племянника, с курчавых волос которого бежали капли, сверкая на солнце. Перехватив взгляд дядюшки, Марсель смеялся и плескал на него водой, и они носились друг за другом и боролись, потом… и вообще, это был 69-й год и все курили траву, пели «Хари Кришну» и занимались любовью где и с кем попало. И Марсель был из многодетной семьи, где не было времени следить за всеми, потому что отец, конечно, ушёл, и все следили сами за собой, как умели. И Марсель поэтому всё умел. И колоться, и курить, и спать с мужчинами, и чинить электричество, и готовить еду. И он всё починил в Машкиной квартире! Помимо гашиша приносил… паяльник! А писатель приходил и спрашивал: «Можно сесть?» И Машке было обидно – это значило, что он отчуждён уже, стал уже чужим. Даже Фаби не спрашивала – сама лезла в холодильник достать попить. А писатель отделился!

«Sympathetica! boy» – сказал Фи-Фи о Марселе. И Машка хохотала. Марсель был похож иногда на убийцу. Особенно невыспавшийся. Можно было подумать, что он скрывается от полиции и вот такие физиономии печатают на листках «Wanted!». А там, где он отсиживается, нет еды и много гашиша. Курение было пережитком 60-х. И Марсель, и Фи-Фи были младшими братьями шестидесятников. Они были такими кул, неторопливо скручивающими джоинты, неторопливо пьющими пиво, неторопливо разговаривающими. И ещё – они тихо как бы посмеивались над всем. Не злобно, но колко отпускали шуточки. Потому что они как бы знали уже – хоть и были младшими братьями тех, кто действительно участвовал в манифестациях, а они только булыжнички, что полегче, подавали – система сильнее. Они, как мудрые мальчики-старички, насмешливо на всё поглядывали, особенно на старших братьев и сестёр, видя, кем они стали, как они ловко переодели костюмы. Они сами не то чтобы смирились, но насмехались.

Пришёл Фи-Фи, сонная тетеря, как называла его Машка. Заторможенность шестидесятых Машку злила не только потому, что она была врождённо-темпераментной, но ещё из-за её приобретённого в эмиграции сознания – надо успеть больше, чем местные. Потому что надо было успеть узнать и всё то, что эти заторможенные всасывали из bibrons[117].

Машке нравилось, что она, русская девушка, вместе с этими двумя французами, молодыми остряками, что оба они высокого роста и что они не говорят ей: «Маша, не кури! Маша, не пей! Маша, собирайся на работу. Почему ты не на работе, Машка?» Напротив. Вместо работы она собиралась с ними на рок-концерт. Там должен был играть Филипп № 2, предатель, как говорила Машка. Потому что он аккомпанировал в группе у другого певца – Из Мировой Музыки.

Вот они столпились перед кривым зеркалом, оценивая себя, заглядывая через плечи друг друга. Хорошо они выглядели, надо сказать. Слава богу, не в Наф-Нафах! Видеть взрослых дядь сорока с лишним лет в Наф-Нафах – они же и так похожи на поросят, достаточно пройтись по рю де Тюренн и взглянуть на всех этих grossiste[118] – Машке было невыносимо.