Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

«Может и хорошо, что так вот всё получается, может, это не для того, чтобы вернуть писателя, а чтобы самой – начать другую жизнь. С французом. Мы будем грабить банки? Уедем куда-нибудь. Почему я должна жить с русским, пусть и интернациональным, писателем? Я сама интернациональная! Я живое воплощение Объединённой Европы! Я родилась в СССР, воспитывалась в Америке и живу в Париже. Следующая станция – Берлин. Как там у Коэна – «First, we'll take Manhattan, then we'll take Berlin!» – писала Машка резким почерком, с кучей восклицательных знаков, как всегда, когда была решительно зла.

Она посмотрела на себя в зеркало, прямо напротив своего столика, за которым всегда садилась в этом кафе. У неё была припухшая физиономия. Особенно веки. Её великолепные веки Греты Гарбо теперь были… авагарднеровскими тем не менее! Под скулами не было впадин, провалившихся, будто из-за отсутствия задних зубов, как у девочек дистрофиков – манекенщиц. Она не была толстой, но и на девочку лос-анджелесского периода больше не походила. Она почувствовала рукой, на которую опиралась, свою грудь. Она тоже стала у неё больше. Вино на Машку действовало не иссушающе, а наполняюще. Она подкрасила губы и подумала, что если бы была убоищем, как называл её писатель, то Марсель не стоял бы каждый вечер у двери в ванну и не смотрел бы во все глаза, как она красит свои глаза, губы, как она завивает рыже-жёлтокрасные свои волосы, которые стали очень длинными. Он бы не аплодировал ей, когда она вдруг, достав кучи тканей, демонстрировала ему всевозможные варианты их использования. В чёрных ажурных колготках, на каблуках, она обматывала вокруг себя эти ткани, и Марсель ей подавал их, и сам заворачивал вокруг Машкиных бёдер и грудей скользяще-льющуюся ткань… А писатель уже это делал с Врагиней.

«Я опоздала. Он уже пережил в жизни период восторга и охуения. Он уже другой. И восторгаться он больше не хочет. Да и не может, наверное. Он всё убил в себе. Все чувства. Зачем же мне этот дубина и солдафон?!

И всё относительно. Что значит: у меня нет друзей?! Их не было отчасти из-за него. Я себя для него берегла. В кабаке друзья могут быть только ёбари. Поэтому у меня их и не было. А он даже не понял! Он даже не понял, что все мои знакомые для меня ничего не значили – стоило ему свистнуть, и я бежала к нему, всех бросая. Да, я хотела с ним в Африку! А он – хочешь, едешь! Он не способен ни на какие чувства. Пусть он и живёт со своей пишмашинкой и своим куриным супом, мерзким, как клей? Ничто не интересует его, кроме своего писательства. С ним даже не о чем говорить! Я уже об этом написал, отвечает он! Я богаче его – я могу писать, а вечером идти и петь. И мне кричат браво! Я тоже умею шить! И варить куриный суп куда вкуснее его. Я тоже жила в Америке. Мудак! Он носится со своей биографией, как с произведением искусства. Неподражаемым! Но я тоже неподражаема. Я не мещанка, как его лысая пизда Анеле! С её бабушкиными чепцами и мудацкими стихами, сидящая перед зеркалом и описывающая свой мэйк ап. Бабушка Анеле! Она из прошлого века, расчётливая и лживая. А он мудак, раз не понял меня, кто я. Всё! Я даю себе слово больше не думать о нём. Он больше не интересует меня. Он ничем не может меня удивить. Я всё знаю – его напечатают там-то, фото опубликуют сям-то, на интервью пригласят туда-то, и он будет говорить на своём французско-грузинском, путая род, и мне это не интересно. Всё!»

Машка поставила последний восклицательный знак, сунула листы в сумку и допила пиво.

* * *

Почему-то они решили идти через весь город, пешком в самый холодный день. В день манифестации студентов – те тоже выбрали не самую удачную погоду.

Марсель, впрочем, был готов идти куда угодно со своей русской девушкой. В шестнадцатый так в шестнадцатый. Пешком? Идём! К переводчице? Прекрасно! Машка прихватила с собой плоскую бутылочку коньяка, представляя, как они будут идти и отхлёбывать из неё. Как делали в Ленинграде. В Нью-Йорке. Как будет делать писатель, вернувшись в зимнюю Москву! «А ты так делать не должна! – сказал бы он Маше. – Посмотри на свою рожу?» Она бы посмотрела на него и, взмахнув волосами и ресницами, рявкнула бы: «Не твоё это больше дело!» – и отвернула бы свою счастливую рожу.

Они вышли из притонской улочки и, свернув с Четвёртого Сентября, пошли к Опере. Маша никогда не была в парижской Опере. Марсель тоже никогда не был. В Опере вообще. И она стала рассказывать ему, как первый раз в жизни мама повела её в Оперу. В Ленинграде. В театр Кирова. А когда-то это был Мариинский театр в Санкт-Петербурге. И Машка подумала, что раз всё теперь переименовывают, то и Опере должны вернуть имя Мариинского театра. Но ведь Киров считался жертвой Сталина! Значит, неудобно. Значит, не надо вообще ничего переименовывать – семьдесят лет советской цивилизации не выкинешь! Тогда, впервые в театре, Машу посадили в оркестр. Почему-то считалось большим шиком, имея знакомых в Опере, сесть в оркестровую яму. И маленькую Машу посадили на высокий стул среди дядей в смокингах и бабочках. И Машенька… ничегошеньки не видела! Это был балет! И она не видела пуанты балеринок, на которых они исполняли знаменитые пируэты из «Лебединого озера». И знаменитый «Танец маленьких лебедей», который взрослые дяди называли танцем маленьких блядей, она с трудом видела. И мама не понимала, почему её доченька такая грустная после балета и только умирающего лебедя, когда надо ложиться и складывать ручки на вытянутую ногу, исполняет. Да потому, что только это Машенька и видела, – эта часть исполнялась у рампы, близко к яме!

На Риволи они оказались прямо у магазина книг «W.H. Smith» с книгами на английском. И Машка, конечно, гордо вошла и купила «Херальд Трибюн». Гордо, потому что Марсель не говорил почти по-английски. На последней странице, в колонке «Пипл», первым делом сообщалось, что Щаранский[124], активист за права человека, – но неизвестно, может, он на самом деле поставлял какую-то информацию за столиком в Метрополе Моссаду, может быть, никто наверняка не мог сказать,