Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

принимали какие-то порядки, но это воспринималось нормально. Как правильный круговорот в жизни. Недовольство было разрешено и приручено. Поэтому Машке демонстрации были не интересны. Бессмысленны. Но это было демократической гордостью – пройти с разрешения властей, в разрешённом месте и в разрешённый час, организованной колонной, чтобы… что? Получить надбавку в 100 франков?!

– Ты, Маша, анархистка или, может, просто хулиганка, поэтому тебе не нравится, – смеялся Марсель. – А они реформаторы. В 68-м году они покричали, а потом поехали на каникулы. Теперь они сидят в редакциях, в кабинетах министров. Те, кто громил магазин «Фушон», сегодня сами в нём делают праздничные покупки, наверняка…

Неудивительно, что и в Москве в 91-м году откроют этот знаменитый магазин «Фушон» – подтверждая буржуазность перестройки и ещё – плохой вкус и абсурдность. В этот магазин могли прийти 2,6% населения, а 97% стояли в очереди за гнилой картошкой – не на базаре, а в государственном магазине. Анархизм же Марии был очень противоречивым. В артистической своей душе она, конечно, была хулиганкой, но вот знала уже, чтобы описать все эти хулиганства и безобразия, нужна дисциплина, надо каждый день, в одно и то же время приблизительно садиться за сгол и работать. Как и в пении – можно было валяться на сцене или показывать свой член публике, как Моррисон, можно было вопить и блевать… но когда-то надо было идти, уходить в маленькую комнатку одному, без баб и собутыльников или соигольников, и писать текст, музыку, мелодию и выдумывать! Но вся, конечно, публика, предпочитали видеть Моррисона пьяным, орущим, бушующим, а в комнатке с блокнотиками, со сборничками Блейка никто не хотел видеть. Впрочем, регулярная работа в кабаке, пусть русском, или в дыре какой-нибудь рок-н-ролловой, не способствовали творчеству. Они выматывали, такие вот работы, и высасывали из тебя все порывы и желания. Ты засыхал на них. И лучше всего, конечно, было работать периодами – накоплять, сочинять, а потом выплёскивать. Иначе получалась бездарная рутина. Но кушать хотелось всегда, а не периодами, за квартиру надо было платить всегда.

В квартире певицы было душно, пахло кошатиной вперемешку с терпким запахом секса. Постель оставалась незастеленной. Покрывало в шашечку, из ткани, купленной под Сакре Кёр в «Дрейфусе», там, где Машка каталась на карамельной каруселе с Фи-Фи, валялось скомканным. И всё было покрыто будто лёгкой паутинкой – малюсенькими пёрышками из пухового одеяла. Вся одежда была в этих пёрышках. Во рту иногда вдруг было пёрышко. В волосах. Это было какое-то уценённое, видимо, одеяло, поэтому перья и лезли из него.

Они открыли окно, и Марсель сел скручивать «петарду». Машка что-то творила на кухне. Они уже выпили вина. Они были похожи на закадычных алкашей-любовников. Им всегда хотелось выпить. И они всегда выпивали. Сказав однажды, что они должны меньше пить пива, Марсель принёс бутыль… виски.

«Не напейся без меня!» – сказала уходящая в «Разин» Машка. «С двадцатью пятью поколениями алкашей позади меня мне надо куда больше, чтобы напиться!» – парировал Марсель, изобразивший бравого француза. Вот он принёс своей русской подружке «петарду», и та с радостью затянулась. Она положила коту еды и позвала его. Но тот не прибежал, и Машка вышла в комнату.

Но кота нигде не было. И Машка уже смотрела на открытое окно, чернеющее неизвестностью, и ветер теребил неподшитую занавеску из ткани под Сакре Кёр, и дождь влетал в комнату.

– Где же он может быть? Я же тебе сказала, чтоб ты следил, раз мы открыли окно, – Машка уже сделалась слегка «high» и поэтому, видимо, не очень испугалась.

Они искали кота в шкафах, за жалюзи, среди колготок, но ясно уже было, что он там, за скользким подоконником, внизу, где-то там… Марсель пошёл вниз.

Дверь в квартиру осталась приоткрытой, и Машка не услышала, как Марсель вошёл обратно. Вот она обернулась и увидела на ладонях Марселя кота. Только это был совсем не её кот. Это был какой-то чужой, несчастный котище. Он весь сморщился и надулся, ощетинившись не зло, а как-то тихо. Марсель положил его на середину комнаты. Тот посидел и потом хотел встать, но упал тут же и неумело мяукнул, став страшным таким, что Машка взвизгнула. Он был ужасен, её котик, её хулиган, рвущий колготки и бегающий кругами по комнате Пума. Старый какой-то и несчастный. Он полупошёл, полупополз, волоча одну лапку. А Машка с ужасом думала, что же должно твориться с его внутренностями, упавшими на камень с пятого этажа. И что, видимо, он совершенный дурак, этот кот, раз выпал из окна. Кот добрался до ванной комнаты, где стоял его тазик с песком и спрятался там за дверью. Ему, видимо, никого не хотелось видеть, этому бедному коту. Машка подумала, что, может, он собрался умирать, коты всегда уходят от людей умирать, и ей стало страшно; что она будет делать с мёртвым котом? Она заставила Марселя идти к соседке, мадам Халигарде, звонить ветеринару, вызывать ветеринара. И она подумала, что обязательно пойдёт на работу. Только чтобы не оставаться здесь, с этим ужасным котом. Избежать ответственности она хотела.

Она вынесла кота, боясь сначала прикасаться к нему, и положила на диванчик. Марсель направил на него свет лампы, одной из двух, что над столом. Там как раз висела фотография писателя. Он на ней был как панк. А Машка из вредности прикрепила над фото объявление «Сирк де Моску», так что писатель получался клоуном. То он был её проклятым богом и добрым дьяволом, то он был клоуном. На самом же деле он, видимо, был пессимистическим стоицистом.

* * *

Певица стянула волосы на макушке в хвост, повязала большой бант и стала похожа на Марчелку, которой сегодня не было в «Разине». Отпев «Кипучую», она ждала, когда из костюмерной Лёши Бляхова уйдут все его музыканты. Он платил им деньги, они переодевались в человеческую одежду. А Машка сидела в комнате рядом, где обычно играли в карты. Солист Борис, Джиги-грузин, украинцы. Иногда к ним присоединялись французы-музыканты. Но те жульничали, и даже Лёша перестал с ними играть. Джиги был самым старым, хоть и танцевал ещё свою лезгинку и бросал ножи-кинжалы в доску. Вопя при этом почти как Виктор: «А-а-а-а!» Однажды Владик радостно сообщил, что в хронике о коллаборационной Франции видел… Джиги? Танцующего, бросающего ножи-кинжалы? В каком-то кабаре, оставленном для фашистиков. Джиги ничуть не смутился – протяжно прокричав «А-а-а-а», он закатил глаза к потолку и с сожалением сказал: «Какое время было! Сколько денег!» Здесь, сейчас, он получал 120 франков, Машка с удовольствием бы расспросила подробности той «золотой эпохи»,