Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

она познакомилась и определила для роли любовника, – а она кое-что, конечно, рассчитала, он уже занял роль любовника, который должен будет что-то сделать, как-то повлиять на писателя, чтобы тот проснулся, наконец? – он не был брюнет, и писатель не был брюнетом, и вообще, Машка сама почти была брюнеткой!

– Да и весь он выделял…

– Пот! – захихикала певица.

– Нет, чувства, как некоторые люди пот. У него нога была на ногу, и он ею покачивал. А брюки на нем были специальные, так что видны были кокушки…

Машка сразу вспомнила фото редактора «Актюэля», на котором он подпрыгивает, зажимая свои кокушки, пряча и это куда более «obscene», чем с видимыми. И Марсель так её веселил, подпрыгивая.

– И он подошёл к Маше и сказал, – писатель разыграл брюнета: – «Я сделаю так, что вам будет хорошо, как никогда!» и взмахнул кокушками! Потом они поехали на машине в цветах и шампанском. И Машка хватала принца за кокушки. Так, что он их потерял по дороге. Вот какая Маша была сумасшедшая!

– Но это ещё не конец, когда она увидела, что у него нет больше кокушек, она его выгнала из машины. Она его специально хватала, чтобы он их потерял, чтобы от него свалить можно было! И она поехала со своими цветами, шампанским к писателю.

– Да, как же…

– Вот видишь, какой ты. Ты Машу видишь эгоисткой, с каким-то принцем. А моя Маша только и думает, как бы к писателю попасть, всё время к нему рвётся. Все мои сказки заканчиваются тем, что она хочет к писателю. А ты её не хочешь…

– Это только в сказке Маша хочет. А на деле она грубиянка наглая, только и думает, как бы кого за кокушки схватить, никогда ничем не довольная!

– Она и такая, и сякая. Я не poupee[108] из фильма Жоэля Сериа[109]. Я не буду тихо сидеть в уголке и плакать, если меня не будут любить и ебать. Я буду злая!

– Да, настоящая русская женщина Мария… Ох, спи, убоище. Спок но…

Машка, конечно, долго не могла уснуть, и в голове у неё, в её вечном кино, мелькали принцы Марсели с кокушками, маленькими и удобно размещающимися в ладошке. Но приходил писатель и уводил Марию с красными волосами. И в руке у Машки оставались золотые яички курочки Рябы.

* * *

Поколение писателя – люди, рождённые во время войны и сразу после неё, – ещё прибегало к сравнению с литературными героями. Они могли упомянуть персонаж Хемингуэя или самого Хема. Поколение Машки в своём большинстве сравнивало с героями действительно увиденными. И не в своём театре воображения, не в лаборатории мозга, когда прочитанное метаморфозировалось в реальное, почти ощутимое. Нет, с увиденным в кино! Героев книг последних двадцати пяти лет не помнили. А если и да, то не по книгам, а по фильмам, сделанным с книг.

Какие-то головастые рокеры пели заповеди самураев, наплевав на предупреждение Ямамоты, что книга эта не для всех, и выхватив из неё, разумеется, самое-самое – жизнь дана один раз и прожить её, делая не то, что хочешь, последнее дело – ха-ха! Олрайт! Кто из подростков, балдеющий на «Конан Варвар», знал, что режиссёр был поклонник Ницше и Эволы, что фильм напичкан символикой Средневековья и мифологией, в свою очередь, питавшей тот же фашизм (до шести миллионов!!!) – подростки глядели на Шварценеггера! Он был героем. Как и Сталлоне.

Половину восьмидесятых воскрешали Джеймса Дина[110]. Видимо, внешне он-таки подходил времени.

В «чужом» – большом – пальто, в чужом – действительно – городе, подстриженный под постпанка, идущий под дождём – эта фотография повторялась миллионным вариантом в Париже, на улицах. Удивительно только, что все его персонажи в фильмах – плакали, просили, умоляли, стоя на коленях, чтобы их взяли! Приняли бы в игру. Поэтому, видимо, лозунги лицеистов и были «Даёшь профессуру!» и «Даёшь деньги на образование!». Под конец восьмидесятых воскресили Джима Моррисона[111]. Этот, наоборот, – посылал всех нахуй. Подражать ему никто не собирался. Самоуничтожаться никто уже не хотел. Все хотели выжить. И жить хорошо. Отсюда – «Даёшь профессию!». Время распределения мест под солнцем пришлось на его слова «Это конец, мой друг!», но воспринимались они, видимо, как конец обещаниям и начало распределения.

СССР сел на своего любимого конька – пьянство. Оно прославлялось и пелось. В кино – «Маленькая Вера», «Такси-блюз», «Исповедь наркомана»; группами «Звуки Му», «ДК».

Ванесса Паради[112] хорошо выучила английский, произнося слова почти без акцента, слова Лу Рида[113]. Нина Хаген после буддизма стала профессиональной певицей – подростки меньше увлекались ею. Они хотели быть человеками-амфибиями и миллионами смотрели «Гранд Блю» Бессона[114]. Сказочка эта подтверждала необходимость мечты, идеала, веры и т. д. – мифа! Воскрешение героев и даже их песен – подтверждало несостоятельность сегодняшней эпохи в свою очередь. Эпохи округлой, как шар, – всё было приглажено, углы отсутствовали.

Музыка маскировалась. Почему-то прямо сказать африканская музыка, музыка негритянская было нельзя. Надо было говорить «Ворлд Мюзик». Мировой музыкой глушилось всё остальное. Ансамбли песен и плясок мировой музыки выступали по радио и теле, на всех концертных площадках мира, и доказывали, что им не дают места. Что их зажимають и не пущають! Если, звоня по объявлению о сдаче квартиры, ваш тунисский акцент лишал вас возможности снять эту самую квартиру, в музыке – наоборот. Именно с тунисским вы имели шанс. Надо было быть алжирцем или марокканцем. Из племени Зулу или Мяу-Вяу. Надо было говорить, что все мы братья и такие же, как вы, французы. Эгалитаризм приближался к тупику, из которого не светил обещанный свет всеобщего счастья. Но Тина Тёрнер[115] в свои пятьдесят доказывала, что чёрный человек отличен от белого. Её полтинника не было видно, в то время как «карант санк тур» Гейш Патти[116] – да! и ещё как!

Машку хоть и сравнивали с чёрной певицей, она, глядя на себя в зеркало бразильского пэдэ, видела, что не очень-то похожа на неё. Вот она надела свой бело-электрический парик, вокруг шеи обмотала лисицу без хвоста. Когда русская женщина была счастлива, её лицо становилось жутко наглым. С горящими нахальными глазищами, с летающими над скулами ресницами, с красными, в пол-лица, губами. «С тех пор, как ты запела „Марсельезу“, – ты стала очень хорошо выглядеть?» – заметил музыкант Лёша в «Разине». Машке было стыдно за свою счастливую рожу и счастливые ноги, сбегающие вниз, к воротам, открывать их Марселю. Но она, в отличие от музыки,