Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

от комплекса! Это было только частично правдой. И касалось только идиотской идеи Машки, что ни с кем, кроме писателя, она не сможет спать, то есть испытывать экстаз и получать оргазм. Она бы чокнулась на этой почве, если бы не француз. Не типичный, может быть, но Марселем всё-таки зовут.

Компания собиралась на какой-то бесплатный коктейль, а Машка должна была бежать домой и накручивать волосы. Ну она и побежала, забежав по дороге в «Кодек». Парик, конечно, не надела. Она хоть и была несколько сумасшедшей, ей для парика нужен был антураж, свои люди. Которые бы гарантировали поддержку в случае осмеяния. Они бы гарантировали – думала Машка, вспоминая их оклик «Эй, стар!». Она была в приподнятом настроении и поэтому погрозила в уме кому-то кулаком, имея в виду, что «Буду, буду стар!». Для неё быть звездой значило иметь возможность моментального контакта с публикой, иметь возможность высказываться на все актуальные темы сразу, сейчас! Она бы сказала, сказала – ты, Стинг, играешь не на той string[87]! Потому что русские, как и все другие нации, любили своих детей-дураков[88]! Так что сомневаться в этом – надеяться, как он пел, – было просто глупо. Лучше бы они их меньше любили и думали бы о себе, взрослых. Потому что для взрослых уже никто не думал петь и сочинять песни.

Крок Хоррор

В белках глаз – растрескавшиеся, как паутинки, сосуды. Они же на азиатских холмах скул. Голубые капли для глаз превращают в больную печенью. Из глаза будто душа вытекает голубой слезинкой. И становишься похожей на Пьеро, которым украшены все ученические тетради Сен-Жермен. Чёрные зрачки «дышат», расширяясь и заполняя собой всё почти яблоко глаза. «Яблоки» цвета печёных яблок, подгорелой их кожуры. Неровная горбинка между глаз, заработанная в детстве и в детстве же сравниваемая с площадкой для вертолётика, размером в подушечку детского среднего пальца, правого, всегда в чернилах. Тоненькие ниточки морщинки ещё не бегут от ноздрей к углам обиженных губ, всегда чуть приоткрытых, как у потерявшейся.

Чуть дальше зеркало от лица – волосы туго стянуты в хвост. Так, что кожа на висках прозрачная и видны синие вены. Любование собой заканчивается гримасой – сведением глаз к самой горбинке и высовыванием языка. Нина Хаген[89] плюс «Кисс»[90].

Открывать тяжёлые ворота двора приходится при помощи плеча. На плече моём, наверное, уже выросла шишечка, так давно я их открываю. Париж – это запертый Ленинград, в котором все его проходные дворы, дворики, подворотни продуваются ветрами, не ударяющимися в ворота. Ленинград – это открытый Париж… На улице почти ночь. Сверкнули глаза котяры, залезшего под не успевший ещё остыть радиатор автомобиля. Голубь остановил своё гортанное гр-р-р, забился в загаженный угол за водосточной трубой. Фонарь над синагогой зашипел, помигал, но так и не зажёгся. Вечная еврейская пятница после захода солнца. Уже в какой-то безумный раз…

Иногда, перелистывая исписанные страницы дневника, просматриваешь будто частично засвеченную пленку: «Опять Шопен над Москвой… опять камикадзе взорвали американцев. Опять Шопен над Москвой… весь Ганг в её любимых цветах – хризантемах… СССР дожил до 84-го года – Амальрик нет… в моём возрасте Башкирцевой[91] уже не было… судебное дело Кораль, времена маркиза де Сада… Мадам Горбачёва хочет серьги, как у мадам Тэтчер… я настоящая блядь (из анкеты Жана Фоли) – всё время на каблуках… Жан Фоли из шестидесятых годов… СССР хочет в шестидесятые годы… ходят слухи, что я убежала от писателя и живу с цыганом… Колюш открыл „Сердечный ресторан“… постпанки играют в войну на игровых автоматах „Марс“… маленькие девочки пригородов – Рита Мицуко, Гейш Патти, Мадонна, Абдул… французы тоже пропели в помощь Эфиопии… Африка, ты должна пользоваться презервативом…»

Отстукав ободранными шпильками о вечно ремонтируемую мостовую рю дёз-Экуфф, сворачиваю на Риволи. Из застеклённого кафе – жёлтый свет, превращая кафе в стакан пива. Вечная старая овчарка поперёк дороги, такая же вечная старуха – то ли описавшаяся, то ли пролившая на себя вино, постоянный клиент, доказывающий хозяину за стойкой несправедливость социального обеспечения, с листочками Tapis Vert[92]. Напротив кафе, на решетчатой глазнице тротуара, свернувшийся клошар.

Я прохожу, не успев отвернуться и увидев его страшные конечности. Он встаёт, сначала на четвереньки, потом распрямляется, неуверенно качаясь и заплетая ногами икс. Он тянет ко мне руку – «Хоть ту куревка!» – полушепчет он по-польски. На нём вещь, когда-то называемая костюмом. Вся в сальных пятнах. От блевотины, от бигоса, должно быть. Левая его рука – это обрубок, култышка с двумя пальцами рожками. Как жутко срослась кожа… Он тянет её ко мне – мерзкую култышку. «Нье пердоль!» – хрипит он. В Голландии тем временем расклеивают листовки с обещаниями 15 тысяч флоринов за голову польского Папы Римского… Я глазами натыкаюсь на его ширинку, расстёгнутую из-за отсутствия пуговиц. Рефлекс не даёт времени на раздумья. Нога уже сгибается в коленке, рефлекторно. Но я не совсем решительна, или он не очень пьян.

Он – замечает моё намерение и со всего маха ударяет меня в скулу. Своей култышкой! «Курва твоя мать! Хуй си в дупе!» Эти два пальца – знак свободы, принятый советскими за блатной «моргалы выколю», а не за обещание открыть второй фронт в 42-м году – прямо мне в скулу. И я убегаю, несусь со всей силы. Пытаясь спрятаться.

Приплюснутые потолки, разделённые линиями этажи – зелёные называют паркинги пылесосами. Во Франции 500 тысяч бездомных. А сколько незарегистрированных, не все хотят быть подсчитанными… Я маятник, и я маюсь с запада на восток! Я иду на приглушённый звук ударов чего-то тяжёлого о металл. Из усилителей под потолком несётся песня «Метро – було – теле – до-до! Метро – було – теле – до-до!»[93]. Я выхожу из-за угла и вижу чуть впереди типа в бейсбольной кепке с бейсбольной же кеглей, колотящего по капоту «Ягуара». «Как прекрасен этот мир – посмотри. Как прекра-о-о-а-асен этот мир!» Обещали в шестидесятые годы и получили к девяностым: «Метро – було – теле – до-до!» Чуть дальше от «Ягуара», нетронутый пикап «Пежо» – рядом примостились дружки бейсбольного. Им ведь обещали, что для всех есть место под солнцем в этом прекрасном мире! Надо, мол, только постараться. Лозунги, основанные на принципе иудейского воспитания, – «You аге the best!» Но это было ложью. Все были разными и в брюхе матери уже… У одного типа что-то вытатуировано на щеке. А-а-а, это не татуировка 50-х, когда чернила вводили под