Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

не всё понимала, но многое. Ей было стыдно. Перед писателем. Она себя чувствовала немного предающей его. Потому что вот эти шуточки французские и то, что она их понимает, это было вроде против писателя. И Машка будто в себе что-то открыла, то, что только писателю принадлежало. Он, может, и не знал этого, но Машка вот чувствовала, точно: что-то она отдаёт, что раньше никому и никогда не давала. Потому что писателю только принадлежало, только он будто имел право касаться, пробуждать.

Они пришли, и француз очень страстно обнял певицу посередине комнаты. Она ещё подумала, что сейчас ей подходит имя Мария. Потому что это было так страстно и серьёзно. Он ей протянул пакет. Подарок. И она застеснялась (надо сказать, что ей редко делали подарки.) И это оказалась книга Энки Биляля «Женщина-западня». И француз очень хитро смотрел на Машку, как бы выжидая. Испытывая будто – поняла она или нет. То есть он подарил ей эту книжку, намекая на то, что она, Машка, западня? Надо сказать, что – и это тоже смутило певицу – писатель сравнивал её с персонажами Биляля. С этими скуластыми, тощими девочками с надутыми губами. И ещё с женщинами с картин Тамары Лемпицкой[82]. Такими полуживыми, вроде манекенов.

Пока она смотрела на голубые слёзы женщины-западни, Марсель сидел и сворачивал «петарду». Он даже не спросил Машку, хочет ли она, не возражает ли. Видимо, он был уверен, что такая женщина хочет и не возражает. И Машка сидела и посмеивалась в уме: «Ну а какой ещё француз мог мне попасться. Нормально…» По радио всё время крутили «Лэди ин рэд» и француз говорил, что все эти дни передают эту песню, но он её переделывает в «Лэди ин блэк», потому что Машка была в чёрном. И певица, вместо того чтобы радоваться и гордиться, смущалась. Потому что она не привыкла к комплиментам – оправдывалась она за своё дикарство – потому что писатель всё высмеивал и вышучивал. Он её называл американской вонючкой! А образ Лэди он уже разбил.

– Это было как в кино. Я тебя видел за стеклом… – и он зажмурил на секунду свои глаза.

Они покурили, и Машка принесла вина. А Марсель, задумываясь на минуту, кусал свои ногти.

И Машка говорила, что это ужасно. Что у него красивые пальцы и такие ужасные ногти. И он извинялся и говорил, что это он в тюрьме приобрёл привычку. Машка, конечно, хотела бы знать в подробностях, за что он попал в тюрягу. Но он не очень распространялся. И она только поняла, что за вооружённое ограбление – кого, чего он не сказал. Только на секундочку она подумала, что жуткая идиотка и зачем она привела этого мужика к себе домой, неизвестно, кто он такой, ещё прирежет её. Но это было секундное сомнение. Ей, конечно же, нравилось, что он такой неправильный, маргинальный и так далее.

Гейнзбур хрипел по РФИ «Шарлот», и Марсель переделывал её в solope[83], и это было кошмарно. Машка тут же вспоминала название порнофильма «Suce moi, salope!»[84]. Это Янек в «Разине» нашёл, разглядывая какой-то журнал, «Парископ», что ли. И они потом подшучивали друг над другом, нашёптывая «сюс муа, салоп!» От охуения, конечно. И Машка представляла под хрип Гейнзбура в своём кино тёмную лестницу какого-то притона, и Шарлот-салоп сидит на корточках, колготки на ляжке порваны, и она кому-то минет делает.

Они уже лежали на её матрасе. А Машка всё время себя оправдывала. Она потому с ним уже лежит, что для неё, плохо говорящей по-французски, это единственный путь к человеку. С другой стороны, и для очень хорошо говорящих на одном языке постель оставалась чем-то действительно аутентичным, настоящим. А если врал – сразу всё чувствовалось. Это даже было как экзамены. Постель. Да, вот сейчас ты снимешь штаны, и мы всё про тебя узнаем. И они снимали, снимали друг с друга, и певица откидывала покрывало в шашечку, и они залезали уже под её пуховое одеяло и сдавали экзамен.

Он был классным ёбарем, Марсель. Потому что певица уже знала французов. Но те, другие французы, они все были какими-то ПэДэЖэ, владельцами чего-то дорогого, они были при делах, владельцами дел. Они всё время что-то подсчитывали, решали, подписывали, принимали. А этому французу – ничего ему не надо было считать. Поэтому он и ебался на всю катушку. Потея. Не думая – «Vous avez deja vu stick aussi large?? Mennen»[85] – что он потеет. Не было у него никаких дел, бизнесов, чтобы оставлять себя для них, беречь. Он даже был похож на русских ёбарей. Тех, у которых, когда даже бизнес, они имеют право не заботиться. Потому что русский бизнес и делается под коньяк и еблю.

И получалось, как в спорте. Или как при писании стихов. Чем дольше, тем лучше. Натренированное тело уже само знало, что делать, как и натренированный мозг выдавал постоянно оригинальные рифмы, а если и нет, то всё равно много рифм выдавал, и можно было отбирать. Уже не надо долго искать, главное – быть в состоянии, в настроении. И не надо долго работать над женским оргазмом – он уже всегда как бы на пороге, вот-вот здесь.

Но сегодняшние современные женщины в чёрном, они тоже сохраняли себя для работы. Потому что они добились права работать и быть одинокими матерями в сорок лет, с вибратором, пилюлями и прокладками в трусы – не дай бог, чтобы на трусах остались следы страсти! И каждая уважающая себя женщина знала – вагинальная она, клиторальная или же анальная, что редко, потому что при опросе очень маленький процент ответил положительно. И мужчины тоже знали – куда надо класть палец, сколько времени дрожать им. Все всё знали. А если ничего не получалось, то надо было идти к психиатру. И рассказывать о том, как в детстве вас застукали за онанизмом: «О, ну вот мой шер с месье. Вижу, вот откуда у вас комплекс и страхи!!!» Правда, наша сидаичная эпоха, она как бы всё назад возвращала. Вроде пилюли решили проблему потомства, и мужчина не должен уже был ни о чём заботиться – все женщины, ведущие активную сексуальную жизнь, имели при себе пилюли, таким образом совершенно снимая всякую ответственность с мужчины, он уже не спрашивал, можно ли ему кончить, он кончал себе. Но СИДА опять поставила преграду на пути к свободному совокуплению, и опять это женщина