Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Месье Ду-Ду уже запустил бокалом в стену. Марчелка уже выхватила из его руки бумажки и, выдернув несколько для певиц, передала оркестру. Скорее, скорее – музыка вьётся, как загнанная! Израильский столик неистовствовал уже от обиды. Самая красивая их женщина дёргала бедного своего супруга, чтобы тот звал оркестр. И он звал! Но Поль, чувствуя, что деньги здесь, у месье Ду-Ду, что он постоянный клиент и вообще, тут Марчелка, умеющая выкачивать деньги из всех, он оставался пока здесь. Месье Ду-Ду как раз начал читать стихи – под Варшавский концерт, написанный английским лётчиком Аддинсеном, кружащим над разрушенной немцами Варшавой. Дрезденский концерт, конечно, никто не напишет, потому что его разрушили хорошие англичане. Ду-Ду швырнул ещё один бокал, и тот неудачно приземлился около израильского столика. Осколок попал на тарелку молодой и красивой обиженной женщины.

Она взвизгнула, её муж вскочил, а Поль, Поль уже бесновался чардашем – «Будапешт!! Паприка! Гуляш!» – кричал он своё неизменное в паузе перед быстрой частью. Музыка взвилась раненым воздушным змеем, подстреленным чешкой! Израильтяне замахали руками и закричали что-то по-израильски. Месье Ду-Ду закричал своё арабское и тоже вскочил и замахал руками. Эти израильтяне и араб – они были, как петухи, и все они кричали на своих языках – чертовски похожих для непонимающих – и поистине они были братья! Одинаково темпераментные, с горячей кровью.

Муж женщины, в чью тарелку попал осколок, рвался из-за стола. Месье Ду-Ду тоже рвался из объятий Марчелки, хорошо знающей и арабов, и израильтян. Музыка юлой вилась над столиком, закручивая страсти в крутой жгут. Израильтянину удалось протиснуться сквозь музыкантов и приблизиться к месье Ду-Ду, который тоже высвободился от Марчелки; в руке у неё осталось пятьсот. И вот они уже стояли грудь к груди, как два брата-петуха. Вячеслав успокаивал их по очереди. Адольф стоял рядом с полотенцем на руке. Певицы, они, конечно, рады были этим страстям. Так же, как и женщины израильтян. Они хоть и удерживали их за столиком, им было чем гордиться, – их мужчины тоже не подкачали, смогли обратить на себя внимание, не оставили весь жирный пирог-успех арабу!

Каждый раз, когда в «Разине» образовывался стол арабов и стол израильтян, начиналось соревнование, кто больше съест и выпьет! Если стол Мойши заказал пять бутылок шампанского, тo стол Джамиля заказывал десять. И наоборот! Если Исаак давал тысячу в оркестр, то Карим давал две! И Машка всегда думала, что не хватает только столика грузин и армян для полного комплекта. Они бы тоже соревновались! Да, но поэтому они, видимо, и соперничали, что были похожи. Как в одной деревне, где была банда Васьки Лома и Пашки Утюга. Они, в принципе, были одним и тем же персонажем, в этой своей деревне, поэтому и дрались – как с двойником, как с отражением, как с самим собой!

Израильтянин тем временем уже держал месье Ду-Ду за лацканы пиджака, и тот стал его отпихивать. Кто первым нанёс удар, Маша не поняла. Только месье Ду-Ду уже бежал за израильтянином к двери securite, той, что выходила на какую-то лестницу соседнего дома. И там, у лифта, стояли двое, из секьюрите. Стояли ли они там всегда или только, когда в ресторане был кто-то важный, Машка не знала. Бедный месье Ду-Ду упал, и Вячеслав удерживал израильтянина от нападений на лежащего. Марчелка рвалась на помощь Ду-Ду, Терезка же убежала вниз, к туалетам, спрятав деньги в грудях. Владик пел для столика обычных французов, куда переместился оркестр, от греха подальше, заработав уже пару тысяч на месье Ду-Ду. «Отчего же тоска тебя гложет? Отчего так грустна ты со мной?..» – нашептывал Владик, не отрываясь от происходящего. Израильтянин уже размахивал чековой книжкой, видимо, угрожая купить весь кабак. Месье Ду-Ду тоже лез в карман, из которого выпали пятисотки – вероятно, он забивал цену израильтянина и предлагал наличные. В конце концов, его повели в кабинет. На лбу у него красовалась шишка, за которую он и держался. Марчелка побежала за ним и Адольфом.

Израильтяне стояли в баре Мишель, расплачиваясь и покрикивая, помахивая сломанными розами, среди которых была и Машкина. Музыка веселила оставшихся гостей «Калинкой» в исполнении Владика, слегка ущемлённого тем, что он лично не участвовал в страстях. В конце концов, победил месье Ду-Ду – тем, что остался в ресторане, пусть и раненый, а израильтяне уже поднимались в вестибюль. Маша вернулась на балкон за ширму.

«Они все crazy!» – смеялся Виктор, сев рядом с певицей в темноте. Ей удалось прихватить полный бокал шампанского со стола месье Ду-Ду, и она попивала, тоже посмеиваясь. Зина была как Баба-яга за баром у полек – она не участвовала в скандале, и это было невыносимо для её цыганской гордости. Она не могла жить без конфликтов. И если они не возникали сами по себе, то Зина их провоцировала, иначе это была не жизнь! То она страстно кого-то любила и опекала, то вдруг ненавидела, и тогда берегись! Она позвала своего Виктора, потому что не могла спокойно сидеть на стуле, и тот побежал с ней вниз к туалетам, где они иногда «репетировали».

– Маша, Лёша рассказывал про своих птиц, и я сказала, что даже на примере гусей проявляется мужская неверная натура.

Машка пришла в бар Мишель, где сидел Лёша и пил «Хайнекен», выданный ему Ирой с разрешения Мишель. Та что-то прогнусавила Вячеславу, напоминая ему о чём-то.

– Да, Маша, что вы там за предложения делали даме за израильским столом? – второпях пролепетал Вячеслав.

– О чём вы? – Машка и забыла уже о брошенной розе.

– Вы всё-таки не забывайте, что это клиенты, что вы здесь работаете и не можете себя вести наравне с ними…

– Ой, я вас умоляю… Им спокойно не сиделось. Им было обидно… Расскажите мне, Лёша, про гусей.

– Да, у меня заболела гусыня, её муж гусак так переживал. А когда она умерла, так вообще голодовку объявил. Я думал, он сам помрёт. Ну он орал, еби его мать! Но я купил другую гусыню, и он вроде её выеб и больше не орёт.

– Да, вот я и сказала – вот она, мужская верность! – барменше Ире было года двадцать три, она не так давно жила во Франции и ещё была похожа на ленинградскую девушку своими косами, манерой гримироваться.

– Маша, вы не думайте, что мне очень хочется делать замечания. Я же не надсмотрщик Это не в моём