Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Она прибежала домой вся взмокшая и, сбросив с себя всю одежду, заперев беззвучно – он не умел ещё и мяукать, этот её кот! – Пуму в ванной комнате, раскрыла окна. Чтобы проветрить квартиру. Потому что, разумеется, она пригласит его к себе домой… Она, конечно, надела новые трусы. Они оказались очень подходящими, она посмотрела на себя в этих трусах в кривое зеркало со всех сторон и даже поприседала. Она помыла под мышками и побрызгала на лицо оставшейся водой «Эвиан». Она закурила и открыла бутылку вина, налила себе немного, чтобы при молодом человеке не открывать, а так вот, принести бутылку уже открытую, есть у нее вино, мол… А машина времени уже начала отсчёт, она уже считала! уже вертелось вовсю колесико с секундами, время уже неслось вперёд, приближая час… возвращения писателя! Потому что всё это делалось певицей – бессознательно, подсознательно, машинально и как угодно! – чтобы вернуть писателя!

Ветер гулял по комнате, и развевались на стене портреты певицы. Все, кто к ней приходил, рисовал её портрет. Но не из тщеславия она придумала это занятие приходящим, а чтобы было им что делать. Чтобы что-то осталось после них. Многие включали музыку, когда к ним приходили, но от этого ничего не оставалось. Вы вот не помните наверняка, какую музыку включил ваш приятель вчера, когда вы зашли к нему на аперитив…

Она пошла за французом. Она подумала, что, раз не дала ему сразу свой адрес, чтобы он пришёл к ней через час, она, видимо, боялась – не того, что у него нет двух резцов! – а боялась связи с ним. Что-то в ней решилось на такую связь, не кабацкую. Потому что кабацкие – это были гулянки-пьянки, которые через день забывались. А вот так, днём, в трезвом состоянии, она никогда ни с кем не заводила связей. У неё был писатель. А сейчас она решила, что нет? Уже нет писателя?

Француз её ждал. Успел приобрести книжку из коллекции «serie noire». У певицы промелькнуло в голове – видимо, он решил перевоспитываться и читать книжки, а не ошиваться там, где зубы выбивают… Они постояли на углу, их толкали прохожие, бегущие к переходу, идущие к газетному киоску или в метро. Певица предложила пойти к ней. Посмотреть её кота. Она не сказала – кошку. Хорошо. Не сделала грамматической ошибки. И вообще, это было бы, в этой вот ситуации, воспринято во втором значении слова. «Не хотите ли посмотреть мою chatte?!» – прозвучало бы её предложение. Пуссикэт-кошечка-пиписька. Но по-русски лучше сравнить с мышкой. Но всё равно – получается что-то мягонькое, зверёк хороший такой, пушистенький. Ничего, сейчас молодой французский человек узнает, что такое русский зверь.

Они пришли, и французский мужчина сел на диванчик бразильского пэдэ и взял себе на колени котика. Колени у него были острые, видела певица с постели, на которой сидела. Они пили вино и рассказывали друг другу о себе. Француз мало рассказывал. Певица, правда, сразу спросила, почему у него нет зубов. Оказалось, что он только что вышел из госпиталя, куда попал из-за аварии на мото. Он не только потерял два зубы, но и в ноге у него была какая-то металлическая пластинка, чтобы кости сращивались. Ещё он сказал, что сидел в тюрьме. Да, взял и сказал. Вероятно, певица производила впечатление девушки, которой можно сказать, не испугается. Или она что-то сказала про арестованных из «Аксьон Директ»[66]. С сожалением.

Она дала ему бумагу и карандаши. Потому что он сам спросил, что это за рисунки, ну вот она и предложила ему войти в коллекцию. Она, правда, тут же сказала, что этот вот рисунок её французской подружки Фаби, а этот русской девушки. Чтобы он не подумал, что коллекция её ёбарей.

Певица позировала и думала, что, конечно, это нормально – её знакомство с ненормальным французом. Без двух зубов, после аварии, из тюрьмы, без постоянной работы. «А с кем я ещё могу познакомиться? С ПэДэЖэ?» Упоминание ею ПэДэЖэ говорит о постоянной внутренней её борьбе. Между хорошим, тем, к чему женщина должна стремиться, – приличный, постоянно работающий мужчина с машиной, зубами и кредитными карточками. И её натурой, по природе бунтующей, недовольной, разрушающей установленный порядок.

Они выдули бутылку вина. Портрет получился странным. Певица была похожа на вождя краснокожих, из фильмов с югославами в главных ролях, Чингачгука или Оцеолы. Только она была очень даже настоящим индейцем, трубки не хватало, пожалуй. Француз сделал ещё небольшую подпись под портретом – «Жаль, что ты кажешься мне такой печальной». Да, вот, она производила впечатление грустной девушки. Не такой бурлескной и водевильной, как описывал её писатель. Да и не такой, как я её описываю, – бру-ха-ха! Но писать о её полных страданий глазах, романтической душе, любви к бездомным собачкам и кошечкам, печально сложенным рукам и ногам в конце XX века как-то не очень получается. За девять лет до двухтысячного года, когда уже воплощают в жизнь фильмы о Мэд Максе, албанцы, берущие штурмом итальянские порты, когда в стране победившего, как писал А. Яковлев, социализма, уже нет медикаментов, когда американская глубинка опять требует запрещения абортов, а мэр Парижа требует у префекта наведения порядка на Марсовом поле, где живут туристы из Восточной Европы… стоит всё-таки приблизить себя ко времени и быть резким и грубым, ироничным и злым.

Это всё враки, что показывают в фильмах и по теле о первом разе. Сцену на пять минут и такой невероятный секс – они прямо катаются по кровати, лижут и сосут друг друга, и при этом женщина красиво изгибает поясницу, потому что, конечно же, сидит на мужчине (это для того, чтобы её грудь показать красивой!!!). На самом же деле это как перерезать ленточку, как на открытии монумента, снять тряпицу, монумент скрывающую. И никто особенно не может даже продемонстрировать свои достоинства в первый раз и оценить – тоже не очень-то успеешь. Певица, правда, успела потрогать француза и почувствовать его «хорошенькие кокушки», как она потом будет вспоминать. И он, он тоже успел поводить рукой у неё между ног, рядом с русским зверем, который притворился маленьким зверьком, специально, чтобы не пугать с первого раза, а «заманить и обмануть». Это являлось задачей врага человечества номер два – бабы – как говорил писатель. Да, вот она и притворилась такой нежненькой и добренькой. Но порыкивающей слегка. Иначе не было бы заинтригованности. А без неё не захочется приходить ещё раз.

А они уже