Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

пальтишках. Певицы – в шубах до пят и шляпах. Надо было, чтобы кто-то умер – увидеть лица людей днём. Зеленовато-серые оказались. Старше при свете. Мрачнее днём, чем ночью. Вставали на колени. Хозяйка „Разина“ тоже. Вставали в очередь прощаться. А гробик маленький. Как для ребёночка. Недаром говорят, что старики в детство впадают. Хулиган Алёшка, взял и умер…

Когда подошло время гроб выносить – пошёл град. Но не колкий. Крупный, мягкий и медленный. За гроб схватились цыгане. Алёшка к ним ревновал. На кладбище поехали немногие. Многие пошли пить в „Петроград“. Над могилой не пели. Только играли. Холодно было.

Последний из хора Дмитриевичей. Сохранилась пластинка 37-го года. „В Париж он больше не вернётся…“ – как пел Алёша».

– Да-а-а, – сказал писатель, выслушав эпитафию Дмитриевичу.

Певица была у него в гостях. В розовом его скворечнике, как говорил осторожный Д. С. Розовыми были стены, розовым был moquette[58]. В сочетании с писателем это было глупо.

– Ах, сколько раз я собиралась записать его на маг… Его истории на бумаге не звучат, это абракадабра какая-то, куски из разных эпох, он наверняка не знал, сколько ему лет… Лёша Бляхов сказал, что не хотел бы, чтобы после его смерти такое о нём написали, и в то же время смеялся, улыбался… И Толстый сказал – о мёртвых так писать, мол, нехорошо. А мне кажется, что о Дмитриевиче иначе нельзя! Он же был жуткий насмешник, не злобный, но осмеивал всех и вся, всегда шутил, ругался матом, и что же, надо написать о нём что-то возвышенно туманное? Совершенно ему не свойственное? – Маша полулежала на матрасе писателя, а рядом лежала книга писателя, подаренная им Машке.

Эту книгу он уже подарил ей, на русском. Маша тихо ненавидела писателя за эту книгу. Она каждый раз, когда ненависть подступала к горлу, призывала на помощь фразу Трумэна Капоте. О том, что можно не любить писателя, но отказать ему в возможности наблюдать нельзя. Она, правда, и не отказывала. Нет. Она очень даже позволяла. Она просто считала, что у них с писателем разное понимание об этике, такте и разная чуткость. Писатель никогда не понял, почему она была обижена.

В этом романе, как и в трёх других его, женский персонаж был всё той же «белой лэди» с «пронзительным серым глазом», ну да, Врагиня была описана. А названа… Машей. Её именем. Писал он эту книгу, живя с Машей. С Марией, с Марьей! И пусть он сто раз твердит, что эта книга была попыткой бестселлера, а имя Маша очень русское и всеми узнаётся, что так было надо… Он жил с Машей, и ему в голову не пришло, что Маше может быть обидно. Он знал, что Маша страдала из-за одного уже существования Врагини. И вот он взял, описал ещё раз Врагиню, ещё раз разрушил миф о «белой лэди» и назвал её Машей. Она плакала всю ночь, когда прочла в этом романе, что только Машка умела так обвить свою руку вокруг шеи. И она вспоминала, как она, Маша, обвивала свои руки вокруг шеи писателя… Русские всегда слишком серьёзно относятся к литературе. Всё принимают за чистую монету. Но писатель сам рассказывал истории о Врагине, которые Маша потом прочла в романе. Он ведь твердил, что писал только правду, ничего, кроме правды… «Он ещё будет жалеть, – думала Маша и делала свои выводы. – Он никогда серьёзно ко мне не относился, не воспринимал меня серьёзно в своей жизни».

Ведь это она пришла в жизнь к писателю. И это он, кто рассказал о порядках в ней, потому что был уже писателем. Профессионалом. Это он твердил по сто раз на день – уверяя будто себя – «это моя профессия, мой хлеб, моя работа…» И он рассказал Маше, какие в ней порядки. В этой профессиональной жизни писателя. Он первым залез во все её бумаги и дневники, в старые папки и тетрадки. Он первым написал рассказ, где изменял Маше. И Маша училась у писателя и лазала в его дневники. Чему она не научилась, так это вкусу Врагини, который навязывал ей писатель. Он ещё был во власти Врагини, когда с Машей познакомился и даже письма ей писал, которые Маша – дура! – носила на почту. «Надень платьице», – говорил писатель, а Маша знала, что «белые лэди» всегда в рюшечках и кружевах, и напяливала штаны. «Подбери волосы…» – говорил писатель и чуть ли не показывал на фото проклятой Анеле с подобранными волосами. У Маши были коротенькие волосики, и он, писатель – ещё в Америке! – говорил, что есть такие «смешные парики, как шапочка курчавенькая». И Маша найдёт потом, в Париже, фото Врагини в таком парике… Трезвая Маша молчала, считая себя не вправе предъявлять претензии писателю. А напившись, она обзывала его «мудаком!», выплёскивая всю злость, которую молча носила в груди, почему-то названной писателем большой. Видимо, грудь была крупнее, чем у Анеле. Поэтому Машка получалась большегрудой девушкой. Так же и нога Машки была, видимо, крупной для писателя. У него был 43 размер, средний для мужчины. У Маши 40 – большой для женщины. Но у Маши был рост метр восемьдесят! И эти большие ступни очень даже были любимы одним молодым человеком в Лос-Анджелесе… он их любил полизать! У него, правда, рост был метр девяносто. А писатель предпочитал видеть в Маше большущесть, которая автоматически переходила в грубость. Даже её «мод фризоновские» сапоги он называл свиными! Они были чуть ли не из лайковой кожи… Машка-то писателю сразу доверилась и твердила себе, заглушая обиды: «Я должна быть с ним, я должна быть с ним!», а он смотрел на неё своим третьим глазом, не доверяя, проверяя и… отделяя.

– Сумасшедший Толстый уверял меня в отсутствии гидов по университетам Америки. Он хотел послать свой журнал во все университеты, где есть Slavic Department. Он так уверенно говорил, что справочника не существует, что я почти поверила. Абсурд это, конечно. Как же люди поступают в университеты?! Это так по-русски – возвести всё до невероятно важного значения. Таким образом можно потом кичиться, что у тебя этот гид есть. Я ему сделала этот список.

– Что ты хочешь, даже журналисты советские мало информированы. А Толстый не самый последний человек, «Либерасьон», может, читает. Дружил с Люсьеном Блэйном из Докз'а. А как живут все эти жирные, откуда они берут информацию…

– Да они слушают на русском радио «Свобода»! Этот толстый художник, который часто в «Разин» приходил, он мне