Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Сами они в основном были из довольно средних советских семей, где часто воспитывались одной матерью – работающей с угра до вечера женщиной без образования, старающейся всё дать своей дочурке, которая на славу удалась. «Вся в этого кобеля характером? – поминали они супругов. – А мордашкой в Соньку» – и вспоминалась сестра Соня (Вера, Таня, Шура), у которой жизнь не удалась. Но эти девчонки не собирались мотать и прогуливать свою красоту! Они уже с 17 лет начинали устройство жизни. Многие из них приезжали в Москву из пригородов. Но не для поступления в техникум или кулинарное училище. Они подучивали английский язык и совершали свои первые забеги на «Интурист». Надо сказать, что по природе своей они были довольно смышлёными и способными девками, и желание ни в коем случае не походить на мать толкало их на подвиги. Они буквально на лету хватали всяческие жизненно необходимые знания и быстро овладевали иностранными языками – «липстик, шопинг, презент, куанто коста, пассо проваре, хандред долларз, этсетера». Самым же главным знанием в жизни было правило – мужчина даёт. Это вовсе не касалось только интимных отношений. Всего в жизни. А у многих вообще перерастало в «мужчина должен дать!»

«Мужик должен работать! Зарабатывать» – слушала Машка их девичьи беседы, сидя у подружки-пьянчужки на кухне. Они лопали фрукты – «для кожи надо. Я ехала с одной бабой в Москву, так она всю дорогу мазалась авокадо, огурцом, клубникой. Сидела как монстр, из купе не выходила». А Машка представляла себе мужиков, которые должны работать, и в её воображении они почему-то представлялись какими-то гориллами. Что-то делающими, прыгающими. «У-у, для моей лилипуточки, метр семьдесят восемь! У-у!» – пот струится по горильей шерсти, а он что-то строит, строит (в воображении у Маши это что-то всегда было из кубиков – под влиянием телепередач о дрессировке горилл, видимо), и Машке было… неловко. Может, и не напрасно её называли трансвеститом. Во время таких вот девичников она себя ощущала неполноценной женщиной. Её очень смущало, что вот за эту разницу между ног ей должны что-то дать. А девки очень нагло об этом заявляли и просто требовали. Надо сказать, что они, конечно, были привлекательными женщинами и с хорошим вкусом. Всё относительно, конечно, – Машке их вкус казался мещанско-буржуазным. Зимой они всегда ходили в сапогах. Это, видимо, были пережитки советской жизни – там сапоги очень трудно было купить, а уж модные-то… Так что первым делом за границей они обзаводились кучей пар сапог. Кучей шёлковых блузок. Эти девки знали про магазины всё – где когда распродажа, где без бирок, где закрывают и ликвидация, про все эти «Ключи к распродажам», «Овцы о пяти ногах», «Распродажа в Моде». У них у всех были норковые шубы. Обязательно. Без шубы не было жизни. И кольца с брюликами – так ласково и пренебрежительно они называли бриллианты.

Умение хватать на лету помогало им в знакомствах со всякими ПэДэЖэ, зам. директорами, президентами и всё такое прочее. Эти мужчины очаровывались русскими Настасьями Филипповнами, блистающими иногда именами Мишеля Фуко или Сартра. Да, они могли так вот, запросто, сидя в «Бофинжер», сказать – о, какой череп, прямо Фуко! – или он такой слепой, ну вылитый Сартр! Это не значило, что они читали Сартра или Фуко, – это значило, что они днём не работают и что телевизор у них никогда не выключается. А так как мы живём в эпоху постоянного внедрения культуры в массы, в широкие её слои, любая домохозяйка, пока она варит-парит-стирает, может узнать кучу всего – и о детстве Лоренса, и о том, как лучше хранить варенье, и о смысле – по Фрейду – сна про верёвку и палку, и про то, что Жорж Санд любила готовить. Приблизительно как вот в рассказах Виктории Токаревой, открытой Западом в перестройку, – в одном абзаце целая энциклопедия умещается. И эти западные мужчины всегда очень реагировали на такие вот блёстки интеллекта. «О, она не глупа!» – говорили ПэДэЖэ и зам. директоров. От французских своих подружек эти русские девки отличались типично русской чертой – порывами. Несмотря на все свои «Моды Фризоны», «Шарль Журданы» и «Лакруа», они могли напиться как свиньи и «уснуть мордой в салат», как говорила Надюшка. Это тоже принималось иностранными мужчинами за национальное достояние, шарм, изюминку и прочее.

Сама Надюшка отличалась от своих компатрио только тем, что очень дорожила свободой. Она поэтому часто пускала побоку богатых ухажёров и заваливалась на свой матрасик лакать пиво под русские пластинки. Кругом валялись разбросанные по стульям и креслам «Шантали Томас» и «Фокалы» – трусы и чулки, флаконы «Фёрст» и «Герлан», а Надюшка лежала в ситцевом халате из Москвы в обнимку с литровой клошарской бутылью пива под аккомпанемент Высоцкого. «Хули эти французы понимают? Они мелкие! У них нет размаха!» или «Чего ты дёргаешься со своим писателем? Куда он денется? Как будто он найдёт лучше тебя… Таких французских мочалок не бывает… С нами никто не может соревноваться!»

Машу, надо сказать, слегка раздражала такая поддержка духа. Она хоть и плохо относилась к себе, разницу всё-таки делала между собой и Надюшкиными знакомыми. Она вообще считала этих девок бездарными паразитками и иждивенками, не только каких-то мужиков, но общества, всего мира. В ней не было гадкой зависти по поводу всех их шуб и брюликов – ну, иногда она могла вздохнуть, что, мол, вот бы мне такую – но им, она считала, все эти вещи достаются незаслуженно. За то, что они смазливые и между ног у них есть дырка?! Но сама Маша была очень красивой. А фигура так вообще – «сложена она была божественно», написала… Врагиня! К тому же Маша была певицей! Маша писала стихи. Маша написала классный роман о юношестве в Ленинграде. Маша писала песни по-английски. Маша придумывала музыку к своим текстам! И вот у Маши не было шуб и брюликов, нет! И она даже как-то не ценила то, что ей досталось от природы, то есть от родителей – внешность. Наоборот! Она порой будто боролась с этой природой, желая унизить её. Будто в ней борьба происходила между тем, что досталось ей от природы, и тем, что она сама должна навязать ей, то есть талант, амбиции. Она как будто ненавидела свою красоту и хотела её уничтожить. И уничтожала. Не только тем, что писала, а тем, что напивалась с Надюшкой.

Русская подружка жила недалеко от первого парижского жилища певицы. Где на Сен-Антуане кричали: «Еliе est belle! Elie est belle!» Рядом с метро