Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

него уже от всех этих «русских» фильмов была каша… И Барбру Стрейзанд[47] сюда усадили, и она аплодировала каждому выступающему, видимо, хорошо помня начало своей карьеры. И Синатру[48] сажали, и он тоже аплодировал. А артистов предупреждали: «Вы только не подходите, пожалуйста!» Как будто они дикие и ненормальные или себя не уважающие. Что же они сказали бы, подойдя?! Дай пятьсот?! Или – сделай меня звездой?! Своё очарование можно было выразить, подождав, когда уходить будут, у бара, не обязательно к столу лезть… А Машка всё не переставала удивляться – зачем люди сюда ходят? И не по одному разу, как Синатра, а часто, как Трабульси.

Вначале Машке, конечно, было интересно и лестно. Терезка её всем представляла. Той тоже было на руку знакомить Машку с клиентами – повод быть приглашённой и заработать, а говорить самой очень и не надо – вот, новая наша артистка, русская американка, вот она и говорит; можно представить, как Терезке уже надоело говорить с ними! Того же Трабульси она уже лет тринадцать знала. Когда он ещё был секретарём Кашоги. Но теперь он был сам себе хозяин и в отличие от бывшего своего намного элегантней и разборчивей в своих знакомствах. И он не совал деньги, как его босс, в корсеты! Нет, с ним надо было сидеть до конца, и когда он вставал, надо было выстраиваться у стола и он всем по очереди, прощаясь, совал деньги в лапку. Нежно так денежки, свёрнутые, в лапку вкладывал. Однажды вложил в Машкину две тысячи. Маша терпеть не могла стоять и ждать денег. Но так делали все, и так нравилось Трабульси, и она перебарывала свои «не хочу, не буду, не хочу» и тоже стояла. Разыгрывая актрису в роли певицы кабаре. Так себе и говорила: «Я актриса, исполняю роль певицы». Большая русская девушка из Ленинграда стояла в знаменитом русском кабаре «Стенька Разин», в большой сатиновой юбке, в золотой кофте с оголёнными плечами, с золотыми розами на талии и хвостами шлейфами позади, и улыбалась своим большим красным ртом, получая деньги: пятисотки и тысячи. Видела бы её бабушка, которая подарила ей пианино в нежном ещё возрасте… оттуда и страсть к музыке.

Терезка выступила и сразу была приглашена за стол к Трабульси, затем Марчелка и наконец Маша. А Трабульси сидел с небольшой рыжей женщиной и ещё парочкой. И все были такие чинные, серьёзные, дипломатичные. И Терезка, сидя рядом с Машкой, пригубляла только шампанское. И Машка не пила, как тигр в жажду, а очень деликатно подносила бокал к губам. И все строили из себя светских дам, и Марчелка тоже, хотя известно, как она могла закудахтать. Трабульси дождался прихода главного шефа оркестра, и этот престарелый Моцарт подбежал и склонился к столу. И все музыканты прибежали и затряслись от старости за шефом. А он им орал: «Раз! Два! Чокалия!» – и исполнялся «Жаворонок». И они еле-еле поспевали за трелями жаворонка шефа. Или он им орал: «Будапешт! Паприка! Чешка!» – и они исполняли «Чардаш».

Затем Трабульси попросил петь певиц. По очереди. И не то, что они обычно в программе пели, а свои специальные, застольные номера. Терезка пела польскую «Варшаву», Марчелка какую-то кудахтающую, румынскую, и Машка, конечно, трагедийную, русскую «Хризантемы». И потом вдруг стала петь рыжая женщина. И Машка, наконец, её узнала. Знаменитая певица из нового фильма «Кармен»! Из новой формации оперных певцов, которые не стоят как телеграфные столбы, как Зденек, а прыгают и пляшут, играют роли. Но она, до оперы, пела в бродвейских мюзиклах, а там, в этих мюзиклах, надо было всё уметь – и на лошади скакать, тройное сальто делать, в огонь, может, не надо было прыгать, но все трюки во время пения надо было исполнять самой. И все очень восторгались этой актрисой. И она могла себе позволить сидеть рядом с Трабульси, ещё никакого Ирангейт не было, хотя уже что-то там назревало. Трабульси, в отличие от своего бывшего босса, не позволял себе напиваться и лапать девок, он вообще держался на расстоянии, несмотря на то что и приглашал охотно за свой стол. Но все должны были играть людей высшего общества. С манерами. И ни в коем случае не орать.

И вот Трабульси собрался уходить, и все встали и, будто провожают – стоят у стола и под музычку, которая пиликает, подрыгиваются. И певицы – одна другой больше. А рыженькая женщина оказалась им чуть ли не по груди. Смотрела вверх на них. Трабульси, видимо, и привёл её – показать, продемонстрировать. И Машка думала, что, наверняка, многие клиенты чувствуют себя в кабаке, как в зоопарке. У них буквально рты открываются, когда эти три бабы выступали одна за другой. На них как на диковинных животных смотрели, как на слонов, умеющих петь. Хотя они вовсе не были слонихами – очень даже все были с хорошими фигурами, недаром даже педераст Янек говорил: «Яке пенькна!», потому что он-то уж объективно говорил, ему совершенно всё равно, «пенькны» они или нет, а просто это так, действительно. И вот они стояли – провожая и ожидая похвалы. Денег. И Трабульси дал им денег. Вложил каждой в протянутую руку – не для денег! для прощания! – деньги. Кому сколько, неизвестно. И они друг другу не скажут. И не спросят. Чтобы не было обид. Они рады вернуться на балкон. Терезка снимет кушак, Марчелка закинет на спинку стула ноги, а Машка закурит сигарету. Довольные тем, что не надо было развлекать всякими глупыми анекдотами, не надо было орать и визжать, напиваться и давать себя лапать, а только – спеть. То, для чего они здесь и находились.

Вторая часть спектакля начиналась после часа ночи. После того как все артисты вновь выстраивались перед залом-низинкой – иногда уже почти пустым, иногда очень даже оживлённым пьяными клиентами, – и все хором они пели: «Господу Богу помолимся!» Это было ужасно, но это была не шуточка, серьёзно они должны были петь и возрождать быль о «Двенадцати разбойниках». В кабаке! В час ночи! Для пьяных! Богу молиться!!! «Почему бы не петь что-нибудь радостное, весело сумасшедшее, цыганское, с инсценировкой, – думала Маша. – Да пусть бы Борис солировал! Но что это за песню мы поём, усыпительную, мёртвую…» Владик вообще даже не скрывал своих зевков и подвывал «Древнюю быль во-о-озродим!» Но хозяйка считала себя прекрасным постановщиком, и ничего не менялось. И это вот стояние сонных, завывающих не дружно, не хором, артистов называлось постановкой.