Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

– Ой, девчонки, такой ветер, с меня чуть все мои одежды не снесло. – Таня была, конечно, во всём чёрном.

Оттого, что современные женщины были в чёрном или леопардовом, «рваном» или наизнанку, они думали, что таким образом приближали себя к своему времени. Одной ногой уже в XXI веке. Но эти женщины – русские – жили по традиции содержанок прошлого века. А их французские сёстры были жуткими ханжами. Она могла всю ночь прососать хуй молодому человеку на десять лет младше, а утром прийти на работу и распинаться о нравственности и морали сегодняшней молодёжи.

Эта Танечка развязывала какие-то хвосты от Рикейль. Она была вся такая «с иголочки», что Машке хотелось засунуть её в помойку на пару часиков, в мусорный бак. Как Врагиню, которая чем-то была похожа на эту Таньку. Трепещущую над своими тряпочками и штучками: «Ах, что там, солнце?» – и она демонстративно доставала свои тедлапидусские очки. У Машки у самой были очки от Алана Микли! Но она не объявляла, что сейчас наденет их – смотрите все, я достаю мои очки Микли, а это значит, что стоят они восемьсот франков, а раз у меня такие очки, то и остальные вещи, можете представить себе, соответственной стоимости!

Танька пошла в комнату демонстрировать Надюшке свои колготки и трусы, оставив на кухонном столе портсигар и зажигалку. «Картье». И слышно было, как она рассказывает: «Папа мне купил… он оформил квартиру на меня… папа мне обещал». Машка пила водку с соком и курила Танькины сигареты. Тоже «Картье»!

В мире ничто не менялось. Мужчины так же хотели приходить в общество с красивыми женщинами. Это означало, что они тоже не какое-то говно, раз такая с ним! Раз эта вот, вся «с иголочки», с мужиком, следовательно, и он кое-что из себя значит. «Писатель хоть стихи писал, книги, которые и через двадцать лет будут читать одуревая. А эти дядьки, что они производят? Деньги? Которые тратят вот эти инфузории-туфельки Тани?!» – страдала Мария.

Она пошла в комнату и стала разглядывать пластинки Надюшки. Нашла Дмитриевича и поставила. А Танечка всё крутилась, всё демонстрировалась. И Машке было стыдно. Какая она дура была, всё-таки, эта Маша! Она ведь была манекенщицей! Да, и вот теперь она с трудом даже верила в то, что была когда-то ей, манекенщицей, вешалкой! Кривлялась и извивалась, вертелась и корчила рожицы – якобы очень «sophisticated»[56]. Ей теперь всё это казалось бредом сивой кобылы! Не она это была! Она, правда, отчасти винила в таком к себе отношении писателя: «Я разучилась быть женщиной! У тебя самое потрясающее сравнение для меня – с морковкой. Ой, какая у тебя морковка на голове! – можешь ты ляпнуть о моей причёске. Или удивиться – что это на тебе?!»

– Мне нравится твой свитер, Маша, – сказала Таня.

«А мне не нравишься ты и твоя рожа!» – произнесла в уме Маша, добрая русская девушка.

– Стоил всего триста пятьдесят франков, – сообщила Маша о чёрном свитере с шифоновой вставкой, что делало свитер элегантно-секси.

– Где это такие свитера за триста пятьдесят?! Сейчас меньше чем за полторы штуки и не купишь! – Танька захлопала глазами; она, как Врагиня, не красила ресницы.

– Ну, ты у нас, Танюша, у Валентино в бутике одеваешься… – сказала Надюшка и подмигнула певице.

Танечка напудрила носик из «герлановой» пудреницы, подкрасила губы «шанелевой» помадой, побрызгалась из флакона «Лакруа» – «Се ля ви», сходила в туалет и пописала – неизвестно, может, какой-нибудь фирменной мочой!? – и ушла в частную клинику удалять маленькое родимое пятнышко со щеки.

– Какая она противная, эта крыса Танька. Тьфу на неё! – Машка плюхнулась в кресло и провалилась до самого пола. – О! Ёб твою мать! Всё уже поломано!

Надюшка засмеялась: «Ох, без неё стало спокойней. А то она давит своей хорошестью. При ней и пивко стыдно пить…»

– Мне наплевать на неё. Неудобно… ты ж понимаешь! Кто она такая?! Меня блевать от неё тянет. Я предпочитаю такой Таньке клошаров!

– Ой, я тоже! – загоготала Надюшка. – Во всяком случае, сейчас. Но вот завяжу опять и тоже буду чистенькой и беленькой. Папочка её обожает. И ещё у неё два каких-то любовника – один барон, другой родственник принца Монакского… Представляешь, эта амёба с принцами…

– Эти мужики в моих глазах становятся такими же амёбами, как она сама. Если они что-то в ней находят, то они сами нихуя не стоят. Что они с ней делают? Ебут её? Так она даже когда хуй сосёт, не забывает, что вчера сделала чистку за двести, а педикюр за сто пятьдесят и что на ней трусы от «Томас»…

Как это ни ужасно, но именно своим пьянством Надюшка была лучше всех этих девушек в «Шанталь Томас», «Кензо» и прочее, хотя сама щеголяла в них, а потом перепродавала Машке.

* * *

«Иду от метро к кабаре. Вижу, с другой стороны, к нему клошар направляется. Ну, думаю, сейчас тебя погонят. Нет, он вошёл. Я за ним. Спускаюсь в вестибюль, а там мой Алёша. Как собачка. Шапка-ушанка на подбородке замусоленными шнурочками завязана. „Я цыган! Мне можно!“

Первый раз пластинку Дмитриевича слушала в Ленинграде в 72-м году. В квартире отставного военного, куда привёл парень по прозвищу Гулливер, где пили маленькими рюмочками водку. В последний – в день смерти Дмитриевича, ещё не зная о ней. Водку тоже пили. “«Жулик будет воровать! А я буду продавать. Мама, я жулика люблю!» – вот так и назови свой роман“, – подхватил друг. Назвала[57].

„Я тебе не надоел? – спрашивает меня Алёшка и кашляет жутким мокротным кашлем, как бабушка моя когда-то, под тик-так часов. – Ты мне скажи. Я людей понимаю. Это меня, еби их мать, не понимают!“ Он вытаскивает из кармана вместе с подкладкой стодолларовую, щупает в своих длинных коричневых пальцах, смотрит на свет, опять суёт в карман. „Свет – бардак и люди – бляди!“ Тип в трёх магендавидах смеётся: „Мир, говорят, а не свет, Алёша“. Дмитриевич прищёлкивает каблуками: „Мира никогда не было и нет!“

„Королева эта для картинки!“ – смеётся он на английскую королеву на обложке „Жур де Франс“. „Маша моя, я тебе покажу, как себя защитить!“. Какому-то музыканту он „надел“ гитару на голову за то, что тот не так аккомпанировал. „Пойте! Довольно мелодий!“ – гаркал он своим властным голосом на балкончике „Разина“, за шторой.

В церкви на рю Дарю был весь русский Париж. Кабацкие музыканты – в куцых, будто своих старших братьев из недоедающего поколения,