Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

машине громко работала. Полицейский взял документы Марселя и подошёл к своей машине, видимо, чтобы проверить по рации. Машка думала, что наверняка в документах как-то обозначено, что Марсель был в тюрьме. И теперь их будут долго проверять… Она стояла на тротуаре, рядом с маленьким ресторанчиком. И уже кто-то вышел на порог, поучаствовать, поглазеть, может быть, сейчас будут заламывать руки и арестовывать. За окном ресторанчика отодвинули занавеску – видна была свеча на столе, и два мужика лыбились Машке, жестами звали её к столу, показывая на бокалы и на бутылку вина, приглашая выпить и бросить своего задержанного мотоциклиста. Гогоча. Мария сделала такое лицо, показывая будто, что нехорошо оставлять товарища в беде. Мужики удивлённо выпили. Удивлённые на лояльность?

Как всегда, женский голос доносился из рации полиции, пропадающий и появляющийся. И Машка подумала, что женщины выполняют поганую работу – будто в белье роются, там, на другом конце провода, проверяют бельё и доносят – грязное или нет.

Минут пятнадцать их держали. Наконец отдали Марселю бумажник с документами. Полиция уехала первой, они дали ей уехать, долго надевая шлемы, долго проверяя одежду и мото.

– La vache[141]! У меня в кармане здоровенный кусок гашиша!

– А что ты нарушил?

– Ничего. Они проверяют, потому что только что двое на мото совершили вооруженное нападение, в районе Елисейских, мы же оттуда ехали, я не понял название улицы только… Merde. Надеюсь, что не тех, кого надо, проверяют.

– Они приняли нас за бандитов?! – Машка с горящими глазами и открытым ртом была очень горда.

Почему так получалось, что все и всегда сочувствовали бандитам!? Машка уже воображала, что это-таки они с Марселем совершили нападение и вот теперь убегают, она наклоняла опять корпус на поворотах. Или они из группы «Аксьон Директ», те, кого не арестовали ещё.

Они уже объехали круг Оперы и неслись по пустынной Четвёртого Сентября, вливающейся в Реомюр. Машка давно уже не встречала грузовик с картонщиками. Она раньше возвращалась теперь из кабака. Её ждал Марсель. Или она бежала, ехала к писателю. Они договаривались, что она придёт ночью, и писатель не спал, ждал её. И когда она приходила, он не говорил ей «ложись», они разговаривали. Это было как в анекдоте о русских алкашах – «А поговорить?» Потому что работа – это одно, а после – это как бы затормаживание всех механизмов. Потому что невозможно, придя из кабака, когда всего двадцать минут назад был ор, крики, шум, музыка, свет, всё в дыму и в алкоголе, музыка, музыка, в ушах ещё звучит, когда ложишься, «да с той старинною-ууу!.. мучала меня-ааа!» Браво! и сразу уснуть?

Они въехали на Святого Спасителя через маленькую и всегда тёмную улочку, где Машка однажды нашла кружевную скатерть, только стелить её было не на что. Круглый стол был у писателя. А если бы и у Машки был, где его поставить? Да и зачем?.. Марсель приковал мото к столбику цепью с большим замком. На небольшой площадке стояло несколько таких столбиков. А над ней, над площадкой, стена здания с малюсенькими окошечками, может быть, туалетов, и вся она, высоко вверх, была украшена каким-то абстрактным произведением. Немного уже выгоревшим, днём было видно. Это были какие-то флюгеры, при ветре они вращались и показывали свои абстрактные бока. А Машка всегда думала – сколько лет автору этого произведения: 50, 60, 70? Потому что, чтобы получить заказ от города, а это ведь городское здание, значило – иметь кучу piston в мэрии, в министерстве культуры, в конкурсной комиссии, принимающей проекты, то есть надо было давно уже вертеться, чтобы знать людей. Сейчас, правда, было легче, наверное, piston могли быть из любой партии. И социалистов, и шираковцев. Но, с другой стороны, министр культуры был шираковцем, а Ширак был всегда мэром помимо, теперь, премьер-министра. Знакомый художник Машки утверждал, что сейчас процветает искусство социалистов. Что это такое, Машка не знала. Ей нравилось, что в Париже ставят какие-то сумасшедшие скульптуры, иногда совершенно вдруг. Но, с другой стороны, это было липой. Что значит вдруг?! Кентавр стоял Цезаровский. И с головой Пикассо! А не вдруг! Фонтан весёлый, как называла его Машка, на площади Стравинского, был со скульптурами де Сант Фаль, таких змеев она и для духов делала. И Цезар, и она были из группы Ив Клайна, ещё из шестидесятых годов… А Дюбюфе[142] умер, и ни одной его скульптуры не было – не услужил кому-то, значит, ни социалистам, ни шираковцам. Впрочем, социалисты его-таки себе, себе оттяпают – поставят его скульптуру в 91-м году: перед павильоном «Жу де помм»…

Они шумно взбирались по лестнице со шлемами в руках. Громко разговаривая, ещё будто продолжая быть в шлемах, ещё будто плохо слыша. Вот они уже поднимались по пролёту перед Машкиной квартирой. Весёлые, запыхавшиеся, перешагивающие через две ступени, вплотную друг за другом и Машка впереди, так что Марсель мог, шутя, схватить её за ногу… Писатель стоял на пролёте, ведущем выше. «Борец за правду», как называла Машка его, ещё живя с ним, он увидел правду на лице своей подруги. Правду, что не совсем она его, раз такая счастливая без него, не с ним. Только секунду эта правда длилась. Правда, увиденная невзначай, её подглядывали, она не предназначалась для глаз третьего. Постороннего. Писатель был чужим здесь?

Машка на мгновение испугалась. Замешкалась. Поняв весь ужас сцены – она со шлемом, она весёлая, она с другим. Но она быстро собралась, сделалась вся подобранная, как иногда она бывала, садясь за стол свой беленький, давно это было… «Добрый вечер», – сказала она по-французски. У писателя было такое брезгливое выражение лица, что ещё минута, и он даст в морду, сказав и сплюнув при этом, «блядь». Но Машка уже стояла перед ним, уже загораживала ему выход. Она уже теребила, беспокоила закалённую душу писателя. «Идём, идём – поговорим» – открывала она дверь в квартиру. О чём она собиралась говорить, сумасшедшая?! А может, нет, не сумасшедшая? А просто, как стерва, она хотела им устроить поединок, чтобы они как два петуха бы дрались, боролись, а она бы – смотрела.

О, эти истории любовных треугольников! Стары, как теорема Пифагора о треугольнике. Единственной, запомненной Машкой со школы… Настасья Филипповна – Рогожин – Мышкин! Ох, как Машке нравилось! Она даже собиралась написать пропущенную Достоевским часть о том – чем же занималась Настасья Филипповна, удрав с Рогожиным, что увидел Мышкин, приехавший её забрать, увезти… Литература очень сильно влияла на русских девушек. Они все хотели