Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Они ели и пили виски. «Je m'en fous!»[137] – говорил Марсель на замечания Машки, что он будет пьяным – «Tant mieux!»[138] Он-таки стал. И расхрабрился, стал подтрунивать над певицей, пытаясь её обидеть. Он, правда, не знал, что же может обидеть её.

– Ты хорошо устроилась. «Пютан»… – лежал он на расстеленной постели. – У тебя есть писатель и бандит. Два разных мира. Два разных способа жить, любить, факаться… Как он тебя факает?.. Извини… «Жё т'эм», Маша, – он грустно провёл рукой по её руке, но потом всё-таки зло схватил руку Маши. – Ты не понимаешь, что ли? А? Маленькая стерва ты! Не понимаешь!? – он потянул Машку с диванчика, она столкнула стакан со стола. – Я тебе сейчас объясню.

Машка смотрела на «бандита» снизу, растрёпанные волосы на подушке, как змеи на голове Медузы. «Бандит» не каменел. Он ругал русскую девушку словами французской тюрьмы «Санте». Словами пригорода, где он рос, словами, которые потеряли свою начальную силу, потому что их не цензурировали в книжках о бандитах. Наверное, потеряли. Их не употребляли на «Апострофе». На «Апострофе» говорили «зют» вместо «мэрд». Но если бы кто-то и сказал, Пиво бы сделал свой жест рукой – стряхивая будто что-то с кисти, франко-итальянский слегка жест – но никто бы в обморок не упал, не испугался бы… Русская девушка тоже не очень боялась. «Бандит» был слишком нежен. Он побыл «бандитом» то время, которое было необходимо, чтобы певица запела бы под ним виолончелью. Не Ростроповича, а подруги Фаби, сумасшедшей слегка виолончелистки Клод Барон, которую владелец кафе, алжирец, называл… Мадам Клод. Под «бандитом» никто никогда не пел, не повезло ему. Под ним мяукали или повизгивали, по-немому открывали рыбьи рты, но не пели. А ему так это нравилось, это оказалось так замечательно, когда под тобой поют, когда ты можешь сделать, чтобы пели, и хочется ещё больше, чтобы пели, ещё! Хотелось кричать: «Пой ещё сильней, ещё громче!» И Машка – заливалась. «Он ненастоящий бандит. Он бандитом быть не хочет. Он всегда тянулся вон от бандитов, книжки читал, рисовал, стихи читал. Он настоящий лузер. Вот сейчас. Ему некуда идти, негде себя проявить. Он только в постели может быть». Это писатель был скорее настоящим бандитом, притворившимся писателем. Нежности от него добиться было – всё равно что расколоть бандита на признания, заставить заложить сотоварищей, никогда бы он не признался! А Машка, видимо, хотела расколоть, заставить потерять бдительность…

Крок Хоррор

Я вбегаю, распахнув дверь. «Я… Они…» – лепечу я Ли, полусмеясь, полуплача, и чувствую, как по ноге у меня тонко течёт струйка. Бегу в картонный закуток туалета-ванны и тихо писаю. Над ванной сушится бельё девочки из салуна. Я иду в спаленку Вертинского – «В голубой далёкой…» – шторы закрыты на окне.

Ли валит меня на кровать. Просовывает руку под мою юбку. В колготках у меня дырочка, прямо между ног, от стрелки, бегущей внутри ляжки. Ли пьян. Он ахает и медленно разрывает колготку. Он уже расстегнул свои брюки… «Я тебе никогда этого больше не скажу…»

Она сидела на передней парте и видны были раздвинутые ноги. Сорок пять минут. Со звонком все несутся, выбегают вон из класса, а она остаётся, с раздвинутыми ногами. И он уже срывает с вспотевшей переносицы очки, и уже он держит её за ноги. Уже вырывает её ноги. Раскрывая их и зажимая у плечей своих. Он держит её своими руками, под мышками почти, и оттуда пахнет солёно-сладким, и она шевелит губами, и на нижней корка, от заветренности, от облизывания губ на ветру. Он выдёргивает себя из неё, из её раскорчёванной ранки и оказывается у самых заветренных губ. Он подносит себя и держит себя, и рука продолжает движение тела, движется у губ – шепчущих что-то, полуоткрытых, будто для него приготовленных. И он уже со словами «Jesus Fucking Christ!» льётся, выливается на губы и лицо, на открывшиеся вдруг – чтобы увидеть? – глаза… немецкая мать её, она стреляет в него в суде, потому что она, с раздвинутыми ногами, умерла. Или он убил её? Камбоджийские удочерённые дети найдены убитыми… Девочка по имени Дельфин найдена… А можно, как Гумберт Гумберт, придумывать чепушиные стихи…

У каждого своё рыло,

У каждого своя кожа.

Васе и даром не надо мыло,

Но вынь да положь Серёже.

Мамаша сказала: «Худо,

В доме денег не стало…»

Серёжа сплюнул: «Иуда!» —

На толстый том «Капитала».

Потому что, если суметь стать другом… Но это обманно, потому что he enjoyes orgasm only when uniquely experienced, when nobody observes the loss of self in orgasm…[139]

«Любят в тебе девочку, писающую в песок,

Взрослые дяденьки по песку рукою шарят…»

А потом – «Всё равно… ты не надейся, чтоб тебя в сорок два любили…» А как же долго можно играть роль девочки?

* * *

Они стукались время от времени шлемами, и им был слышен глухой звук ударов. Был слышен мотор и ветер. Машка обеими руками обнимала своего L'Homme a la moto. Она принимала участие в ведении мотоцикла: наклоняла корпус на поворотах в туннеле, к Шатле, был жёлтый свет, и она вспомнила фильм «Солярис» – будущее в фильме обозначалось freeway и автомобилем с автоуправлением. Такие автомобили уже были в Штатах. Машке они не нравились. Не чувствовалось, что ты ведёшь машину. Да и машины с автоматической коробкой передач забирали у тебя роль управляющего. Мото всё-таки можно было управлять, ты был главным на мото, а не машина.

Марсель хорошо вёл мотоцикл. Он как раз и был этим самым L'Homme a la moto, по ком скандал приходит! Не сегодняшним буржуа с автомобилем и мото. А только с мото. И с татуировками! Мари Лу – девушка мотоциклиста из песни Пиаф, была, видимо, той, из banheue Анн-Мари, представляющейся Машке Гейш Патти, Ритой Мицуко и Абдул сразу.

Маленькой полупролетарской девушкой, от которой L'Homme a la moto убегает в город, на Елисейские Поля, к певице кабаре.

За ними завыли сирены полицейской машины. Марсель затормозил и остановился у тротуара на рю Рояль, впереди был виден Мадлен. Марсель снял шлем и быстро успел сказать тоже уже снявшей шлем Машке: «Ne t'inquiete pas!»[140]. А полицейский уже шёл к ним. Он уже стоял рядом, французский flic. Рация в