И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

Когда ей было двенадцать, она попыталась встать между отцом и Беа, и грубая, решительная реакция отца пришлась на ее позвоночник. С тех пор она никогда не пробовала ничего подобного, надо признать.

Понадобился визит к мануальному терапевту, чтобы вправить шейные позвонки; она тогда дрожала от страха и чувствовала себя совершенно беспомощной, когда он обхватил ее голову и с адским хрустом повернул ее на место.

Именно в тот момент, когда врач делал это, она вспомнила жуткую сцену из документального фильма о Нюрнбергском процессе, который один из учителей показал их классу. Учителя тогда уволили, и это было понятно, ведь в той сцене показывали бесстрашную собранность, но и глубокое возмущение главнокомандующего гитлеровской армии генерала Йодля перед самым тем моментом, как его сбросили в петлю с этого странного эшафота в гимнастическом зале в Нюрнберге.

Все ее мысли тогда крутились вокруг этого предвещающего смерть хруста шейных позвонков.

После того визита к мануальному терапевту она долго училась имитировать этот звук, который в конце концов научилась воспроизводить невероятно реалистично, с силой проталкивая воздух между языком и гортанью, и со временем могла делать это даже с плотно закрытым ртом.

Этим звуком она какое-то время развлекала завороженных одноклассников, и именно этот звук она теперь, в этот решающий миг, когда палач обхватил ее череп и с силой крутанул его в сторону, издала чисто инстинктивно.

И именно этот звук заставил мужчину с удовлетворенным хрюканьем выпустить ее голову, так что она бессильно повалилась вперед на дверь будки с ощущением, будто мышцы шеи разорваны в клочья.

Она почувствовала, как мочится на собственные руки, зажатые в этой нелепой позе у нее в паху, и как брюки медленно становятся теплыми и мокрыми. «О господи, только бы этот ублюдок не взялся за меня снова», — молила она небеса. Второй раз ей не защититься.

И ее молитва была услышана: второго раза не последовало. Вместо этого он схватил ее за волосы, потянул вверх и обмотал скотч вокруг ее шеи, а затем закрепил его за какую-то деталь будки позади нее. Он проделал это быстро и сноровисто — настолько быстро, что никак не мог заметить предательского биения сонной артерии.

Он удовлетворенно хмыкнул, и она поняла почему: теперь труп не выпадет наружу при открытии двери и не привлечет ненужного внимания, она была надежно зафиксирована. В этой жуткой позе, с руками между ног и шеей, примотанной к телефонному аппарату позади нее, она повисла почти всем весом на собственных запястьях. Скотч на шее, удерживающий тело от падения на дверь, превратился в удавку. Если она подастся вперед, то уже не сможет вернуться в исходное положение и, по иронии судьбы, задохнется по вине этого человека, который уже спокойно ушел, уверенный в том, что убийство совершено.

И тут это произошло. Сначала она почувствовала его тяжелое дыхание, а затем грубые ладони, сжавшие ее грудь. Почувствовала, как его дыхание становится все более частым, пока он пытался засунуть руку ей под блузку. Она в ужасе ощутила, как бешено колотится ее сердце. Еще секунда — и он это поймет.

Но тут мальчишка снаружи снова что-то крикнул, на этот раз ближе и громче, чем прежде. «Вернись, малыш», — взмолилась она про себя, сосредоточив все свои мысленные силы, будто могла притянуть его к себе одной лишь мыслью.

Чужак насторожился. Возможно, он испугался, что его заметили, или понял, что время поджимает. Так или иначе, ее молитвы были услышаны: он приоткрыл дверь будки и выскользнул наружу.

Некоторое время он стоял снаружи и что-то бормотал, словно убеждал себя в том, что дело сделано на совесть.

Последнее, что она услышала, было то, как он обматывал будку скотчем, пока рулон не кончился, и как крики мальчика затихали где-то вдали, сменяясь детской обидой и обычным чувством голода.

Глава 32

Петер окончательно проснулся, лишь когда радиочасы отработали на полную громкость около получаса. Шло утро четверга, 19 сентября 1996 года, и в радионовостях как раз перешли к международным событиям.

Мегавати Сукарнопутри, дочь лидера Сукарно, освободившего Индонезию от владычества Нидерландов, набирала популярность в соцопросах, и уже шли разговоры о назначении выборов на 1997 год. О заложниках больше не упоминали: главной темой дня стали иракские войска, обстрелявшие лагерь беженцев Сиранбанд, а директор ЦРУ Джон Дейч с серьезным видом заявлял, что Саддам представляет серьезную угрозу для Кувейта, Иордании и Саудовской Аравии.

Как будто это было новостью.

Мир оставался прежним, полным тревог, а для Петера этот день должен был стать решающим — пан или пропал.

За ночь шпиона, которого Рэндольф Фишер приставил к нему после встречи в Стадс Кафе, сменил невероятно высокий и безупречно выбритый афроамериканец в идеально сшитом костюме. Совершенно неподходящая кандидатура на роль незаметной тени в утренней толпе на Соборной площади.

Этот человек на почтительном расстоянии следовал за Петером в поезде до Амстердама и, судя по всему, намеревался не отставать от него весь оставшийся день.

Петер задумался. Пожалуй, иметь хвост, который нельзя при необходимости отцепить, было крайне неудобно. То, что он собирался сделать дальше, совершенно не касалось сотрудников американского посольства и не имело никакого отношения к событиям в Ираке.

Все люки в кормовой части плавучего дома, ошвартованного у причала прямо перед офисом «Кристи», были распахнуты настежь, и сентябрьское солнце мягко ласкало деревянную палубу. Кормовые фонари, обычно служившие лишь украшением, были свежевычищены и ярко блестели.

Старый Клаас, владелец судна, зимой превращался в оборванного бродягу, не покидавшего борт иначе как ради получения пособия или покупки самого необходимого. Но сейчас, пока силы для зимней спячки еще не были полностью накоплены, он с удовольствием сидел на трапе и глушил свое любимое пиво. Он приподнял бутылку, приветствуя Петера, стоявшего на причале, как раз в тот момент, когда Петер заметил Томаса Клейна, переходившего мост в пятидесяти метрах выше по течению. Петер кивнул Клаасу в ответ, присел рядом с ним на ступеньки и взял протянутую молча бутылку.

Зеленая крышка отлетела на мостовую прямо под ноги Томасу Клейну, но тот ничего не заметил и скрылся за входной дверью офиса.

— Идеальная температура, — подмигнул ему Клаас. — Пиво «Мореке» никогда, запомни мои слова, никогда-преникогда не должно быть холоднее двенадцати градусов! — Он шумно отрыгнул, и Петер сделал глоток. «А ведь хорошая штука», — думал он каждый раз, но пил его только у Клааса,