И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

голове у него всплыли слова Магды Баккер. Чистая правда: у Никки действительно было весьма своеобразное мышление. — Ты знаешь много странных вещей, Никки, но я искренне надеюсь, что не моя внешность натолкнула тебя на сравнение с этим червем.

Она прижала руки к груди и покачала головой. Кажется, она даже слегка покраснела.

Он улыбнулся: — А я читал, что у некоторых глубоководных удильщиков самцы настолько крошечные, что от них остаются только яички, приросшие к самке. Слышала о таких?

Ее смех зазвенел, напоминая разноголосый птичий хор. Она прижалась к нему, положив руку на грудь, и уставилась в окно на темнеющее вечернее небо с красноватыми отблесками неоновых огней.

Некоторое время она лежала так — с мечтательным взглядом, и ее дыхание становилось все более ровным.

— О чем ты думаешь? — спросил он на этот раз.

— Я мечтаю о том, как буду лежать в твоей постели в твоем красивом доме в Харлеме и смотреть поверх собора... — Она приподняла брови. — Вверх, на ревнивые полосы света, прочертившие расступившиеся утренние облака на востоке.

«Завистливые полосы»! Петер задумался. — Это из Шекспира? — спросил он.

Она не кивнула, но это действительно был он.

— Ты видишь это, Петер? Слышишь звон колоколов?

Она была прелестна.

— Я вижу только твои глаза, Никки. И слышу не колокола собора, а оркестр гамелан, играющий на празднике. — Он коснулся пальцем пульсирующей точки на ее макушке. — Никки! Когда я думаю о нас, это происходит очень далеко от Харлема и здешней жизни.

— Обязательно в Индонезии.

— Да.

Ее теплое и сладкое дыхание сопровождало вопрос: — Ты отвезешь меня туда?

Он глубоко вздохнул. «Отвезешь меня туда?» — спросила она. Он погладил ее поясницу и влажную спину. Для него не было ничего желаннее, но как он мог? — Никки. Давай смотреть правде в глаза: я слишком стар для тебя.

Она оттолкнула его на расстояние вытянутой руки.

Он нежно посмотрел на нее: — Послушай, Никки. Тебе двадцать семь, а мне скоро пятьдесят.

— Как раз то что нужно.

Он покачал было головой, но она приложила ладонь к его щеке, останавливая движение.

— Петер, это же чистая математика, понимаешь? Иосифу было двадцать два года, а Марии — четырнадцать. Разве можно сказать, что это был плохой союз? — Она убрала руку. — А теперь получается, что тебе сорок девять, а мне двадцать семь. И если немного экстраполировать, это идеально совпадает и в математическом, и в библейском смысле!

— Немного? Никки, по-моему, тебе стоит пересчитать заново, тут явно пропущено среднее пропорциональное.

Она крепче сжала его плечо. — Я объясню тебе подробнее в другой раз, — рассмеялась она. — Но мы суждены друг другу, Петер, и точка. Дукун на Сераме предсказал это еще до нашего рождения, так что не такой уж ты и старый.

«Дукун!» Это слово, некогда похороненное в памяти, отозвалось в нем неприятным эхом.

Она разгладила складку у него на лбу: — Давай уедем! Нас ничего не держит. Ты не виновен в гибели родителей, и никто никогда не обвинит тебя в смерти жены. Что мешает тебе прямо сейчас позвонить Марку де Виресу и сказать, чтобы он выпутывался сам?

Искушение было велико, но мимолетно. — Ты сама знаешь, что я не могу. Я должен думать о других.

— О ком?

— О многих. О Мари. О Рине. Я поступил с Рином крайне несправедливо. Я обязан довести это дело до конца.

Странно, но она не стала возражать. — Я думаю о Деннисе, племяннике де Виреса, — произнесла она помолчав.

— Да, о нем тоже.

— Как думаешь, он увидит отца снова, если мы доведем твою работу до конца?

— Мы?

Она кивнула.

— Не знаю.

— И никаких альтернатив? Мы не можем перевесить это на кого-то другого?

— На кого?

— На полицию? Или на людей из министерства иностранных дел, ЦРУ, кого-то в этом роде?

— Не думаю, что это поможет Рину или Деннису.

Она долго смотрела на него: — Ты ведь понимаешь, Петер, что теперь мы напарники?

— Напарники? — Это было пугающе старомодное, слишком доверительное слово. Сколько же брони ему придется сбросить с себя, прежде чем он сможет его принять.

— У тебя дурацкая привычка все повторять, Петер. — Она ткнула его пальцем под ребра. — Да, напарники.

Недолго думая, она сняла трубку со стены и протянула ему. — На, держи. Позвони Рину и расскажи все. А потом подумай о том, чтобы сделать ему подарок. Ведь все, что произошло сегодня — его заслуга, Петер. Без Рина Мари никогда бы не отдала мне тот счет из мастерской, согласен?

Он начал с извинений. Он просил прощения. Прощения за все то зло, что причинил Рину, и за ту великую несправедливость, которую совершил.

Долгое время на обоих концах провода царило молчание. Петер закрыл глаза. Ему не составляло труда посмотреть на себя глазами Рина. С какой стати тот должен его прощать? С какой стати? И вдруг Рин глубоко вздохнул. Это был вздох облегчения перед самым срывом. Оба судорожно ловили ртом воздух, и всё закончилось. Двадцать лет несправедливости были прощены. В это почти невозможно было поверить.

Первым пришел в себя Рин: — Значит, Никки отдала тебе счет от механика?

— Да. — Голос Петера сорвался, но его это больше не волновало.

— Вот и хорошо.

Именно в эту секунду ему пришла в голову мысль. — Тебе сегодня ставили капельницу, Рин? — спросил он.

— Да, врач ушел десять минут назад.

— Ты сейчас один?

— Мама спит. Уснула сразу, как ушла Никки.

— Ты получишь фирму, Рин.

— Что?

— Ты получишь фирму. Я отдаю тебе «Кристи». Теперь ты будешь ею руководить. Я стану помогать, но отныне она принадлежит тебе.

Петер покосился в сторону: Никки потянулась всем телом и начала выбираться из запутанных простыней и одеял. И пока ошеломленный Рин пытался осознать очередной крутой поворот своей судьбы, она нежно поцеловала Петера в шею, поднялась на цыпочки и упорхнула в душевую кабину.

— Ты подумай об этом, Рин.

Тот по-прежнему молчал.

— Я буду дома ночью. Тогда и поговорим.

— Спасибо, — пролепетал Рин.

Положив трубку на колени, Петер сидел и смотрел перед собой. Ему было хорошо — это чувство было для него новым. Он пребывал в этом состоянии до