И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

— Хочешь сказать, ты еще ни разу ни с кем не целовалась?

Она склонила голову набок: — Да.

Молча сунув купюры во внутренний карман, он глубоко вздохнул и осторожно положил ладонь ей на затылок. Он пристально посмотрел ей в глаза, а затем прильнул своими губами к ее приоткрытому рту. Ощущение было восхитительным.

Тем временем американка уже залезла в такси и нетерпеливо ерзала на сиденье.

Никки посмотрела на небо, затем на припаркованные машины, на край канала и снова вверх.

Какая невероятная нежность.

Когда он прижал ее к себе сильнее, она зажмурилась.

Так они и стояли, пока оба не поняли, что урок окончен.

Он провел рукой по ее щеке, сел за руль и на прощание послал ей воздушный поцелуй.

Пожилая туристка опустила стекло и высунула голову наружу: — Сколько ты ему отвалила, милочка? — спросила она.

И машина тронулась.

Сердце Никки колотилось так сильно, что это, казалось, было заметно сквозь блузку. Она достала листок со старым номером мобильного Петера, который Мари тен Хаген набросала как смогла, и набрала цифры. Но и на этот раз трубку никто не взял.

— Черт, черт, черт, — проворчала она, вытаскивая мокрые брюки из стиральной машины. Нащупав в заднем кармане записку Петера, она бережно развернула размокший клочок бумаги. Цифры расплылись и стали раза в пять шире прежнего. Она принялась сравнивать эти иероглифы с номером, который дала ей Мари тен Хаген.

Она начала подбирать цифры по одной. Ей понадобилось всего около десятка попыток, чтобы составить верную комбинацию.

Когда он ответил, она по одному его голосу поняла: стряслось что-то ужасное.

— Я не вовремя? — спросила она.

Он попытался прокашляться, но безуспешно.

— Ты где, Петер?

— Я у Томаса Клейна.

— У Томаса? Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, — взмолилась она. — Пожалуйста.

Он помедлил секунду, которая показалась ей вечностью.

— Почему? — спросил он. — Что-то случилось?

— Нет, просто мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Поторопись, пожалуйста.

Повесив трубку, она пошла на кухню, собрала всю еду и напитки в мусорные мешки и выставила их на черную лестницу.

Затем присела за кухонный стол и обо всем поразмыслила. Теперь в дело вмешалась полиция, все соседи в курсе, да и вообще вся улица. Петер уже едет, а Диди караулит внизу. Он ведь обещал следить в оба глаза. Сказал просто оставить заднюю дверь открытой — он примчится в ту же секунду. Разве она не в безопасности? Должна же она чувствовать себя защищенной?

Она кивнула и замерла у окна, которое долгие годы служило ее матери единственным связующим звеном с внешним миром.

После этого она расставила и зажгла свечи повсюду, поправила диванные подушки и попыталась придумать, чем его угостить.

Напоследок она зашла в спальню родителей, сняла старое постельное белье, застелила свежее и сдвинула кровати вместе.

Глава 39

Петер предпочел вспоминать хорошее и забыть о плохом. Он в последний раз попрощался с Томасом Клейном, который мирно сидел в своем кресле с потухшими глазами, как и многие другие тучные жизнелюбы средних лет, скончавшиеся в собственном доме.

На улице, проходя мимо припаркованных машин, он поравнялся с двумя усачами. — Добрый вечер, — бросил он, приподняв воображаемую шляпу.

Они кивнули в ответ, небрежно отвернулись и продолжили жестикулировать, обсуждая свои дела, словно он их совершенно не интересовал. Поэтому они оказались абсолютно не готовы к тому, что он вдруг бросится в переулок и через десять секунд уже будет мчаться к центру города на предельной скорости.

Он посмотрел на дом, где жила Никки. Кругом царили убожество и нищета. В этой сказке именно принцессе, а не принцу пришлось жить в свинарнике. Петер вошел в обшарпанный подъезд и оглядел облупившиеся стены с некоторым опасением и тем все еще непривычным, тонким чувством тревоги, которое близость Никки Ландсаат неизменно пробуждала в его теле и душе.

На втором этаже он прошел мимо двери, из-под которой доносились пряные ароматы еды и крики детей всех возрастов. Поднявшись еще выше, он увидел картонную табличку с ее именем, наклеенную наискосок поверх прежней вывески с фамилией де Йонг. Она открыла дверь: волосы присобраны, на поясе повязан шафраново-желтый саронг, обнажающий живот, на плечах — короткий красный топ с вышивкой. Ее хрупкое очарование буквально ошеломило его. Совершенно другая женщина, ничуть не похожая на ту острую на язык амстердамскую девчонку, которую он нанял в «Кристи Н.В.» пару недель назад. Пленительная, женственная и грациозная. Удар прямо в сердце, пробуждающий щемящую тоску по дому.

— Проходи, — сказала она. — Спасибо, что пришел.

В гостиной дрожали огоньки по меньшей мере сорока свечей, создавая таинственную атмосферу катакомб с экзотическими нотками. Она усадила его рядом с собой на потертый велюровый диван и спокойным, ясным голосом рассказала о том, как обнаружила тело мертвой сестры в кладовой, о детальном обыске, проведенном полицией, и о своих подозрениях в отношении людей Марка де Виреса.

Он придвинулся ближе, взял ее горячую ладонь, глядя на движение ее губ и на искорки в раскосых глазах, то вспыхивавшие, то угасавшие.

Сосредоточиться на ее жутком рассказе было почти невыполнимой задачей.

«Во всем виноват я», — подумал он, осторожно обняв ее за плечи, которые оказались вовсе не такими хрупкими, какими казались под этническим нарядом. «Что мне делать?»

Она медленно посмотрела ему прямо в глаза — взгляд ее проникал в самую душу, до боли.

Он почувствовал, как тепло внезапно разлилось по всему его телу. — Мне невыразимо жаль твою сестру. О господи, если бы только этого не случилось... Скажи, я могу что-нибудь сделать для тебя?

Она покачала головой, отчего несколько гладких прядей выбились из заколки. Но зачем тогда она позвала его?

Она взяла со столика клочок бумаги и протянула ему. Ужасный, кислотно-оранжевый с зеленым логотип из шестидесятых гласил: «Автомастерская Кёйпера».

Он взглянул на счет, и у него мгновенно выступил пот. Дата, текст и имя получателя врезались в память, перечеркивая все его прежние чувства, воспоминания и представления.

— Тебе плохо, Петер? — спросила она.

Он покачал головой, но это было неправдой. Внутри у него все перевернулось. Будь он в любом другом месте, его бы стошнило.

Он перечитал бумагу, уголки его рта поползли вниз, тело задрожало. Лицо исказилось, мышцы шеи сковало спазмом. Никогда, никогда в жизни ничто не приносило его душе такого облегчения, как этот бесконечный, ослепительный