И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

В этот горький миг осознания у нее не оставалось ничего, кроме одиночества, которое лишь отчетливее подчеркивалось долетавшими с набережных взрывами смеха веселящихся людей. Ужасное чувство.

И все будет продолжаться в том же духе, если она ничего не предпримет. Выбор-то невелик. Таблетки на столе и куклы. Нужно просто решиться, и одиночество отступит. Либо смерть, либо продолжение борьбы.

— Послушай, Никки, Bunga Saya, — уговаривала она себя. — Вспомни всех этих красивых, обожаемых королев. Капюсин, выбросившуюся из окна, Пьер Анджели и Джин Сиберг, принявших смертельную дозу снотворного. — Ее голос зазвучал тверже, она это почувствовала. — Почему бы не придумать что-нибудь другое? Ведь бояться нечего. Время — как резинка, помни об этом, Никки. Она лопнет сама, когда придет срок.

Она нежно погладила старых кукол. — Милые мои куколки. Кэтрин Хепберн боится огня, Дин Мартин боялся лифтов, Джордж С. Скотт — телефонов, а Стивен Спилберг — насекомых. А чего боюсь я? Держать все в себе и позвонить Петеру де Буру, чтобы дать ему возможность объясниться. Ну разве это не безумие?

Она посмотрела на свои грязные брюки, встала и стащила их.

Вещи полетели прямиком в стиральную машину. Затем она приняла душ, который стоило бы продлить вдвое, приоткрыла заднюю дверь, чтобы проветрить квартиру, вытерлась полотенцем и, обнаженная, решительно шагнула в гостиную.

Она набрала его домашний номер в Харлеме, но никого не застала. Тут она вспомнила про новый номер мобильного, который дал ей Петер, попыталась вспомнить, куда его сунула, и тяжело вздохнула.

Записка лежала в заднем кармане брюк, которые прямо сейчас крутились в барабане стиральной машины.

Она прикусила губу: так просто она ему уйти не позволит. В этой своей сосредоточенной решимости и жажде действий она была уязвима. Никки уставилась в одну точку, выстраивая в ряд открывавшиеся возможности в своей новой реальности, далекой от мира и его диссонансов. И вдруг от раздавшегося в тишине голоса она вздрогнула от испуга.

— Ты спасла мне жизнь, — произнес он.

Она резко обернулась. Это был Диди со вспотевшими и растрепанными волосами, незаметно пробравшийся в квартиру. Его зрачки сузились, наркотический дурман наконец рассеивался.

— Почему ты не заперла заднюю дверь? — спросил он, стараясь не пялиться на ее голое тело, как делал обычно.

Никки лихорадочно нашарила халат, не зная, что ответить.

Он отступил на шаг, словно между ними установилась какая-то новая иерархия, и со стыдом принялся объяснять, почему не вернулся сразу.

Он действительно прятался от полиции, когда они обнаружили Милле. Не то чтобы ему было что скрывать — подумаешь, пара плиток гашиша или несколько мелких жуликов в его гостиной. Нет, он просто терпеть не мог допросы тех, кто готов упечь его за решетку по первому же поводу, особенно когда дело пахло убийством.

— Если та бутылка правда была с отравой, то я обязан тебе жизнью, Никки. Не выбей ты ее у меня из рук, я бы точно сыграл в ящик. — Он снял с головы тюбетейку, подтверждая серьезность своих слов. — Теперь я сделаю все, что ты от меня потребуешь, ты же знаешь.

Она покачала головой.

— Только попроси, сделаю что угодно. — Он снова надел шапочку и поправил торчащий из нее нож.

«Святые угодники», — подумала она. — Ты можешь сказать мне, заставлял ли Франк Милле и Беа принимать рогипнол? — спросила она.

— Да в тех кругах все этот рогипнол жрут.

— Сможешь достать его для меня?

— Да! — послушно ответил он. — Дай мне пять минут.

Она уставилась на него.

— Тебе сколько нужно?

— Забудь, Диди. — Она похлопала по сумке и встала. — У меня есть.

Такси Никки доехало до самого конца Янсстрат, пересекающей центр Харлема. Водитель припарковался у обочины и выключил таксометр: — Если хотите, чтобы я подождал, платите вперед двадцать пять гульденов.

Она так и сделала.

Было около четверти седьмого вечера, когда она во второй раз оказалась в гостиной Петера, проделав свой привычный путь: мимо работников кафе, через зал, в окно уборной, через садовую стену и в застекленную дверь.

Комнаты в доме Петера тонули в полумраке, стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Похоже, он еще не вернулся.

Она села в кабинете и стала ждать, озираясь по сторонам. Здесь очень многое напоминало ей о матери. Узоры на коврах, резьба на мебели, множество экзотических вещиц на стенах. И это напоминало ей о предсказании, напоминало о Петере. Напоминало о том, как все рухнуло, и вдруг слезы брызнули у нее из глаз. Постепенно ее рыдания становились все более безутешными и глубокими.

Плача, она не услышала, как кто-то вошел в комнату, и вздрогнула от испуга, почувствовав ладонь на своем плече. Это был Рин, и он не стал расспрашивать. — Расскажи, что случилось, — тихо произнес он и выслушал ее.

Она заметила, как он отводит глаза всякий раз, когда она упоминает имя Петера, и это чувство было ей знакомо. Это было не презрение или равнодушие, а страдание. Да, она знала это чувство. Рин любил Петера как брата и едва справлялся со своей болью.

Она говорила до тех пор, пока он не прервал ее.

— Пойдем наверх, — позвал он.

Запах мочи и затхлого, спертого воздуха ошеломил Никки, хотя Рин и предупреждал ее.

Он вкратце представил ее Мари тен Хаген, которая указала на табурет, заваленный колготками и невскрытыми упаковками памперсов для взрослых. Туда Никки и присела.

Она смахнула упаковки на пол и уставилась на истощенную женщину в инвалидном кресле. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она была любовницей Петера. Худющие, высохшие ноги. Огромные башмаки.

Никки извинилась за вторжение и объяснила, как проникла в дом. Сначала обе они слушали ее с живым интересом, но стоило ей упомянуть самоубийство Келли де Бур и то, что Рин рассказал ей несколько часов назад об отношениях Петера с Мари, как лицо Мари тен Хаген мгновенно окаменело. Было очевидно, что посторонних эти темы не касаются.

— Возможно, вы считаете, что меня это не касается, госпожа тен Хаген, — произнесла она. — Но вы ведь и моей истории не знаете. Быть может, вас утешит то, что я тоже перенесла много горя и в последнее время на мою совесть легли вещи, в