И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

Вере. И тогда какому-то нелепому и суетливому штабному чинуше из центрального аппарата пришла в голову мысль: пусть живущий в Голландии брат Де Вере исправит ситуацию — отыщет уцелевшую при крушении часть груза и переправит ее на Ближний Восток.

Рахман отнесся к затее со скепсисом. Как можно требовать найти то, существование чего даже не доказано? И почему они уверены, что груз все еще в Голландии?

За эти четыре года на поиски бросали лучших агентов, но безрезультатно. И кого же решили привлечь теперь? Марка де Виреса и его строптивого исполнителя Петера де Бура. Просто смешно.

Глупая, обреченная на провал затея.

Из соседней комнаты теперь доносились лишь редкие стоны. Действие побоев Аайеда постепенно проходило.

— Что делать с этими двумя кретинами? — спросил Аайед с равнодушным видом провинциального мясника, готового свернуть шею человеку с той же легкостью, с какой режут барана.

По сигналу Рахмана двое других агентов затащили избитых мужчин в кабинет. Марк де Вирес брезгливо уставился на их окровавленную обувь и грязные следы на ковре. Он поднялся, обошел пных кругом и пнул сперва мелкого по колену, а затем крупного в пах. Просто чтобы показать, кто здесь главный. Не этим двоим, корчившимся на полу, а Рахману и его команде.

— Кончить их или просто выкинуть? — спросил Рахман. Сам он склонялся к первому варианту — мелких дилеров он терпеть не мог.

— Убить? И не думай. Вышвырните их вон! — Марк де Вирес снова покосился на ковер — пачкать кабинет сильнее он явно не хотел. — Вы больше не станете лезть к Петеру де Буру, ясно? — бросил он.

Оба поспешно закивали.

— Но если хоть раз покажетесь в Валлетйес — вам конец.

Здоровяк, похоже, проникся глубже всех. Казалось, он готов был ползать на коленях и целовать ботинки де Виреса.

Они согласились бы на любые условия.

Все это время де Бур даже не шелохнулся. Хотя его тело и обмякло после ударов Рахмана, дышал он ровно.

Как только нападавших выпроводили в лифт, у Рахмана снова зазвонил телефон. Люди из Харлема сообщили, что проникли в дом Петера де Бура и нашли Рина тен Хагена, забившегося под книжный шкаф в подвале. Тот пытался целиться в них из игрушечного пистолета, обмотанного изолентой, за что был жестоко избит. Теперь его увезли и заперли в обычном месте — в звуконепроницаемой комнате.

Рахман был удовлетворен. Все складывалось отлично. Отныне никто из участников этой драмы не сможет сделать и шага без его ведома — он лично за этим проследил. С улыбкой он повернулся к Петеру де Буру, который безучастно смотрел на край стола: — Тебе просил передать привет Рин тен Хаген. Он отправился на небольшой отдых за наш счет и извиняется за беспорядок в твоем подвале. Надеется когда-нибудь вернуться и прибраться там.

Морщины на лице де Бура стали глубже.

Де Вирес потер лицо руками: — Да, надежда умирает последней. Но мы ведь его не разочаруем, правда, Петер?

Рахман знал эту процедуру. Спектакль близился к концу.

— Но это при условии, что в воскресенье мы получим отчет по «Кью-Петрол». Иначе мы убьем Рина, усек?

В глазах де Бура читалось упрямство. Пришло время де Виресу показать, кто здесь диктеует условия.

— И Никки Ландсаат вместе с ним, — добавил Рахман, заметив, как вздрогнул от этих слов де Бур. Это всегда работало. Любовь — величайшая уязвимость человека. Она ломает любую волю и плавит любые сердца.

Де Бур вскочил со стула, но Рахман вовремя отступил на шаг. Это движение он тоже просчитал заранее.

— Остынь, Петер, — послышался голос де Виреса. — Пока это лишь угрозы, но поверь, они не пустые. Прямо сейчас ты сядешь и выслушаешь суть следующего задания, которое тебе предстоит выполнить. — Де Вирес соединил кончики пальцев. Глядя на него, трудно было понять, как близко его мир подошел к краху. Как отчаянно он нуждался в том, чтобы де Бур подчинился и преуспел. Но Рахман знал это наверняка.

— Задание несложное, — продолжал де Вирес. — Нужно найти кое-что, что мы потеряли в той катастрофе, и сделать это немедленно — Багдад не намерен больше ждать. Срок тот же — воскресенье. К Никки Ландсаат у нас претензий нет, пока мы не получим желаемое. Возьми ее себе в помощники, раз уж так влюблен — она девка расторопная и толковая. Но держитесь подальше от полиции и вообще от любых союзников. И особенно — от американцев и их цепного пса Рэндольфа Фишера.

Вы одни, зарубите это себе на носу. И время пошло.

Глава 42

Она плакала, пока не иссякли силы, потом запахнула кимоно и распахнула окно, выходящее на улицу. Из водосточного желоба с шумом взлетели птицы, а пожилой мужчина в доме напротив тут же показался из своего темного укрытия за занавеской, желая быть в курсе событий.

Не обращая внимания ни на кого, она глубоко вздохнула, вытерла слезы, тихо вздохнула и замерла. Этот день забрал у нее слишком много сил, но теперь все было позади.

— Я люблю тебя, и ты любишь меня, я знаю это, — произнесла она в окно так громко, что лицо соседа напротив оцепенело.

На мгновение он обнадеживающе улыбнулся.

Почувствовав приближение сумерек, она запустила руку под кимоно и прижала ладонь к теплому обнаженному животу. «Здесь, маленькая бабочка, — подумала она. — Здесь скоро найдет покой твое дитя, и я верну ее, чтобы замкнуть этот круг».

Внутри нее все трепетало, тело мелко дрожало. В этот вечер с ней был Петер, и она прикоснулась к вечности. Она запрокинула голову, вглядываясь в серовато-белое ночное небо, отражавшее огни города.

На какое еще большее счастье может надеяться человек?

Свет фар мопеда нарушил тишину улицы задолго до того, как донесся треск его моторчика. Это был патрульный полицейский. Он снял перчатки и записал номер дома над входной дверью. Никки поняла: он идет к ней.

К ней.

— Марлен Ландсаат? — Под мышкой у него была папка, но заглядывать в нее он не стал. — Два часа назад мы задержали вашего отца. Я пришел сообщить, что он признался в убийстве вашей младшей сестры Элизабет, которую также звали Милле.

Она покачнулась и отступила назад, но успела опереться обо что-то прежде, чем полицейский подхватил ее за руку. Мир рушился.

— Мне очень жаль, но мы решили, что будет