И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

не было никакой. Насколько сильно мать отдалилась от них, когда они подросли, настолько же преданно она любила их в младенчестве. Эти украденные мгновения составляли всю суть жизни молукканской женщины, и в те часы, что они с фотографом запечатлели на пленке, реальности дукуна не существовало. Этим было сказано все. То, что совершил дукун, оставалось на его совести, но это не могло изменить того, что ее мать чувствовала глубоко в душе. Это принадлежало только ей. Все остальное было делом рук дукуна. В этом и заключалась правда.

Никки внимательно вглядывалась в лица на снимках. Насколько она могла судить, ни ей, ни ее братьям и сестрам на фото не было больше четырех-пяти лет. Она помнила их детство, и особенно отчетливо — Милле. Помнила ее ангельский смех, способный на миг разогнать любых демонов. Какой чудесной она была — веселой, кроткой, всегда прижимающей к себе плюшевого мишку.

Никки долго размышляла, пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль, но та не давалась. Она думала снова и снова. Думала до тех пор, пока в памяти не вспыхнул яркий свет. До тех пор, пока смутное припоминание не сменилось вихрем чувств и образов, самой сутью воспоминания. Она продолжала вызывать его в памяти, пока голова не опустела, наполнилась вновь и снова опустела, и тогда все прояснилось окончательно. Счастливый день из далекого прошлого, в каморке у индонезийского фотографа в каком-то далеком районе города.

Никки с матерью ехали на трамвае, долго шли пешком, а потом снова пересели на трамвай. Они смеялись, пели, щипали друг друга, и солнце стирало все заботы с их веселых лиц. Да, именно там они и были — в гостях у фотографа. Вот какая вспышка запечатлелась в ее памяти — яркий, неожиданный свет блица. Все происходило именно так. С разницей в несколько лет каждый из детей совершил это путешествие. Никки, Хенк, Беа и Милле. И для каждого из них это был лучший день в жизни. Для ее братьев и сестер, для нее самой. И для их матери.

Она грустно покачала головой. Как можно было забыть такое? Неужели крупицы мимолетного счастья оказались погребены под грузом последующих невзгод? Они все повзрослели, и дукун заявил свои права. Пророчество сбылось, и лишь Никки удалось спастись. Отец не смел ее тронуть. Теперь она знала, что была избранной, но той любви, которой светились эти фотографии, ей больше узнать не пришлось. Всю жизнь она считала себя нелюбимой, хотя это было неправдой. С этим осознанием к ней пришло освобождение от чувства вины.

В то мгновение она поняла, что человека и его мир невозможно постичь, глядя на них лишь под одним углом.

Глава 43

Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.

Она тоже не спала всю ночь, но ее лицо буквально светилось от счастья.

Ровно до тех пор, пока он не рассказал о случившемся.

После того как люди Марка де Виреса высадили Петера на Дворцовой площади, он поймал такси до дома. С момента исчезновения Маттейса Бергфельда прошло больше суток, и теперь Петеру во что бы то ни стало нужно было выяснить, не постигла ли Рина та же участь.

Он видел, на что они способны. Рахман спрашивал де Виреса, стоит ли прикончить Франка и Хенка — и пусть тот отказался, само упоминание об этом говорило о многом.

Когда он добрался до дома в Харлеме, окна были темны, а все двери на втором этаже плотно заперты.

Сначала он заглянул в комнату Рина: судя по царившему там привычному хаосу, в этот вечер хозяина в ней не было. Тогда он вошел к Мари.

Она рассказала обо всем с испугом в глазах. Рассказала, как слышала шум и приглушенные крики из подвала, а затем возню в прихожей. Потом захлопнулась входная дверь, и она осталась одна.

Значит, все подтвердилось. Они схватили Рина.

Он попытался успокоить ее, переводя разговор на пустяки, и просидел у ее постели полночи. Она даже не заметила его разбитого лица и усталых глаз. Бедная, наивная Мари просто искала душевного покоя и почти обрела его.

Затем он снова отправился в город. К Никки.

На неубранной постели Никки лежали четыре раскрытых фотоальбома. Она смахнула их на пол, притянула Петера к себе и, прижавшись лицом к его лицу, рассказала об аресте отца и о найденных снимках.

«Мы со всем справимся!» — подумал он, зарываясь лицом в ее пахнущие свежестью волосы. Она должна стать его навсегда, это было единственное, ради чего стоило жить.

Потом она повела его в кладовую и показала очертания бабочки на треснувших плитках пола и безделушки на стенах. Облупившиеся ритуальные куклы, висевшие повсюду, лоскуты батика, запах сушеных кокосовых волокон и трав вызвали у него щемящее чувство дежавю.

Да, этот крошечный мирок, воссозданный матерью Никки, буквально ошеломил его. Он казался бедным и одновременно невероятно богатым — совсем не похожим на то, к чему он привык.

Какое-то время они стояли в объятиях друг друга, увлеченные новыми жизненными возможностями, близостью друг друга и манящим миром кладовой. Никки почти не спрашивала о подробностях того, что произошло ночью. Вместо этого она прикладывала влажные прохладные компрессы к ссадинам и кровоподтекам на его шее и лбу и целовала его так нежно, что усталость и изнеможение почти полностью отступили. Даже рассказ Петера о том, как жестоко Рахман и его прихвостни обошлись с Франком и особенно с ее братом, казалось, мало ее задел. Лишь когда он упомянул об участи Рина, на ее лбу пролегли глубокие морщины. Она ведь и сама на собственной шкуре испытала, на что способны Рахман и его подручные. Невинных они не щадили.

Он обнимал ее какое-то время, давая выговориться о Милле, и пообещал пойти вместе с ней к гробовщику, чтобы договориться о похоронах сестры.

Затем они медленно пошли по улицам, взявшись за руки.

У гробовщика все прошло тихо, без лишних слов. Никакой пышности, скромный гроб за пятьсот двадцать гульденов и небольшой камень. Никки держалась хорошо, но вдруг показалась ему совсем юной и беззащитной.

После этого он вкратце обрисовал задачу, которую де Вирес поручил ему решить в столь сжатые сроки. Загадку катастрофы в Бейлмермере. И они принялись за дело.

Петер отлично программировал, но когда дело доходило до поиска в Интернете,