Разлом - Франк Тилье

— Смерть не может быть такой красивой, — прошептал он. — Она воняет. У нее лицо, как у гниющего трупа, как у раздувшегося утопленника, которого вытащили из воды после нескольких недель пребывания под водой.

Смерть, ты же знаешь, это окоченевшие холодные тела в залах вскрытий. Не это. Ее тело живет, оно дает жизнь. Как оно может давать жизнь, если оно мертво? Я больше ничего не понимаю.За сорок лет карьеры он видел много мертвых.

Женщины, все еще носящие свои украшения, которые становились добычей червей, мужчины, некогда крепкие, съеденные гнилью до костей. Всегда уродливые, отвратительные. Он смотрел в окно, напротив себя. Лепестки света танцевали на поверхности реки. Приглашение к путешествию, к прогулке. Люси не сразу прервала тишину. Драма, которую переживал Николя, возвращала ее к собственным страданиям. В частности, к потере своих близняшек в ужасных условиях десять лет назад. К ее желанию умереть. Она не переставала думать об этом с того пресловутого вечера, когда жизнь Одры перевернулась.

— Что будет теперь? — спросила она.

— Они примут решение по двум возможным вариантам: отключить аппараты или попытаться сохранить беременность. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Николя вызван послезавтра, чтобы... высказать свое желание. Хотя он знает, что не он принимает решение. Его мнение — лишь один из факторов, которые будут учитываться в гораздо более сложной цепочке.

Люси считала ситуацию ужасной. Как человек, чья жизнь только что разбилась, мог сделать такой выбор за столь короткое время? Как он мог согласиться проститься с той, которую любил, и которая, к тому же, носила его ребенка?

— Они не хотят, чтобы это затянулось, — продолжил Шарко, как будто прочитав ее мысли. Все очень строго регламентировано, не говоря уже о том, что все, что касается искусственного поддержания жизни, может вызвать бурную реакцию. Началась президентская кампания, и, на мой взгляд, с этими анти-всеми движениями, у которых уши повсюду, они хотят избежать поднятия деликатных вопросов. — Они могут... отключить Одру, несмотря на наличие плода?

Это законно?

— Я спросил. Закон гласит, что плод не является субъектом права. Он не приравнивается к человеческому существу. Если бы ему нужно было присвоить статус, то это было бы равносильно пересаженной почке, по словам врача.

— Пересаженной почке? Это отвратительно.

— Такова реальность... Плод является частью тела матери, так же как орган, который был бы вживлен в нее. Если отключить аппараты, плод умрет в утробе. С юридической точки зрения это даже не является убийством плода, поскольку не оказывается прямого воздействия на плод. Медицинский персонал будет полностью защищен.

С этими словами он замолчал и взял свой бокал. Люси вынула его из его рук. После такого дня это было нужно ей. Сравнивать плод с простой почкой... Никогда она не слышала такого абсурда. Они пили по очереди, делая долгие глотки в тишине.

— Что Николя хочет сделать? — наконец спросила Люси.

— Я не знаю. Я ничего не знаю. И я не могу дать ему ни малейшего совета. Что сказать, честно? Воспитывать ребенка в одиночку, без матери? Ты видишь, как он это делает сегодня? Так что, я должен посоветовать ему согласиться отключить Одру и, следовательно, убить своего ребенка? Это невозможная ситуация.

Решения нет.

Люси на мгновение уставилась на золотистую жидкость.

— Но мы с тобой знаем, что Одра думала бы обо всем этом, — сказала она. Мы иногда обсуждали риски нашей профессии, и она всегда говорила, что если когда-нибудь это случится с ней, она предпочтет уйти.

Никаких машин, никаких попыток спасти, никакого сочувствия. Она бы не вынесла жизни в состоянии овоща. Ты думаешь... нам стоит поговорить об этом?

— Поговорить? С кем?

— С врачами.

— Мы не должны вмешиваться. Я знаю только то, что она хотела этого ребенка больше всего на свете.

Он внезапно встал и надел куртку, чтобы положить конец разговору, который, казалось, теперь выводил его из себя. Затем он потянул Люси на причал. Наклонившись над перилами, они смотрели на огни Аньера. На мосту напротив светили фары автомобилей. Жизнь продолжалась повсюду.

— Мне позвонил Жеко, — бросил Франк. По всей вероятности, ребята из IGPN примут версию самоубийства в отношении Фермона, даже без показаний машиниста поезда. Они смогли получить записи с камер наблюдения, установленных у входа и вдоль складов бетонного завода. Кадры подтверждают то, что я им рассказал: я преследовал опасного человека, который напал на одного из наших, чтобы обезвредить его. Я не должен нести ответственность за то, что случилось с Одрой.

— Это хотя бы хорошая новость... А когда ты вернешься на работу?

— Через несколько дней. Наверное, в начале следующей недели. Но пока я не хочу терять время. Ты смогла найти информацию о Дотти в базе данных TAJ?

Люси взяла папку с резинками и рассказала ему о том, что узнал Колин Маниль: о том, что Дотти проникла в морг в Эвре, чтобы сделать фотографии, о падении Натали Шарлье с лестницы и о ее истории. Затем она протянула ему цветные копии фотографий окаменевшего лица Натали. И Франк посмотрел на снимки с тем же ужасом, который охватил Люси днем.

— Как лицо могло так застыть?

— Научное объяснение — трупный спазм, явление, которое удерживает все тело в том положении, в котором оно находилось непосредственно перед особенно насильственной смертью. Редкое явление. На самом деле, вопрос не в том, как, а почему... Почему в ее глазах такой ужас?

— Это на нее Дотти пришла смотреть в морг, — сказал он с убеждением.

— Так же думает и жандарм. А почему ты так уверен?

— Директор музея слепков, с которым я познакомился, знает Дотти со времен университета. Он рассказал мне, что она тоже пережила страшную аварию, в которой погибли ее родители. Что она чудом избежала смерти. Как эта женщина. Это не может быть совпадением.

Люси выразила свое изумление. Очевидно, Дотти не все рассказала сержанту.

— Допустим. Но зачем незаконно проникать в морг, чтобы сфотографировать лицо?

— Этого я не знаю. Она давно интересовалась смертью. По-видимому, эта тема ее беспокоила. Кстати, я тоже хочу показать тебе фотографии...

Франк тут же протянул ей снимки, на которых был изображен человек-скелет с белой бородой. Затем он рассказал ей о своей беседе с Арманом Оппенгеймером.

— Это действительно похоже на руку, —