Сущность - Арно Штробель

остались от предыдущей жилички, черт его знает. В остальном… как бы отвратительно ни выглядел этот свинарник, в котором он обитает, — не считая мест вроде полок или шкафов, где пыль лежит сантиметровым слоем, там всё чисто. Так, будто кто-то в панике надраил полы.

Менкхофф раздраженно вздохнул.

— Даже ДНК самого Лихнера почти не удалось найти. Ни единой частички кожи, даже в ванной. Аж тошно.

Я поставил перед ним горячую кружку.

— Значит, одно из двух: либо он почти не появляется в этой квартире, либо потратил на уборку несколько дней. По крайней мере там, где мы могли бы хоть что-то обнаружить.

Менкхофф сделал глоток кофе.

— Господи, Алекс, это же очевидно, ты ведь сам видел эту помойку! Я бы там ни к чему не притронулся без риска подхватить желтуху. В картонной коробке валяются заплесневелые остатки еды, которым как минимум пара недель. И при этом старая деревянная столешница, на которой стоит эта коробка? Вычищена до блеска! Так не бывает! Ни отпечатков пальцев, ни пылинки, ничего. Алекс, он уничтожил все следы своей дочери, это же нутром чуется, мать твою.

Я знал, что он прав, вот только… — Боюсь, нам это мало чем поможет. Ни один судья не отправит Йоахима Лихнера в СИЗО только за то, что тот прибрался у себя дома. До тех пор, пока мы не докажем, что ребенок не живет с матерью…

Менкхофф кивнул и поднялся с места.

— И этот ублюдок прекрасно об этом знает. — Он взглянул на наручные часы. — Половина десятого. Надеюсь, Вольферт быстро что-нибудь нароет. Пошли к Лихнеру. Кто знает, может, за ночь он всё обдумал и теперь соизволит с нами поговорить.

— Сомневаюсь, Бернд.

— Я тоже сомневаюсь, черт возьми! — огрызнулся он. — Но мы должны хоть что-то делать. И если он не откроет рот, то позже мы в любом случае еще раз осмотрим его халупу. Может, всё-таки найдем зацепку, которая нам поможет.

— Ты ведь не отступишься, да? Как и тогда.

Он уже направлялся к двери, но вдруг замер и резко обернулся ко мне.

— Что? При чем здесь «тогда»? А ну-ка послушай меня, Алекс: тогда Лихнер был осужден на законных основаниях. И не в последнюю очередь потому, что я не сдался. Даже если какой-то желторотый юнец имел на этот счет иное мнение.

— Дело было только в этом, Бернд?

— Что, черт возьми, это должно значить?

Я смотрел в его лицо, видел в нем раздражение, а может, и настоящий гнев, и меня разрывали сомнения.

Должен ли я прямо сейчас высказать ему всё, что думаю? Всё, что думал тогда, и то, как сильно эти мысли тяготили меня все эти годы?

Я так часто взвешивал все «за» и «против»… Я хотел прояснить эту ситуацию раз и навсегда. Но сделать это сейчас было совершенно невозможно. Если Лихнер действительно похитил собственного ребенка, у нас оставались лишь смехотворные часы на то, чтобы это доказать.

Я покачал головой.

— Да ладно, забудь. Ты прав. Просто у меня такое чувство, что ты ненавидишь Лихнера до глубины души.

— И в этом ты чертовски прав, Алекс. — Его тяжелый взгляд впился в меня.

— А теперь мы можем идти?

 

ГЛАВА 16.

15 февраля 1994.

 

Бернд Менкхофф уже сидел за своим столом, когда я вошёл в кабинет. Вернее сказать, не столько сидел, сколько полулежал: голени он закинул на угол столешницы, в руке держал кружку дымящегося кофе.

Я удивлённо взглянул на часы. Десять минут девятого. За то недолгое время, что мы работали в паре, я ещё ни разу не заставал его в кабинете так рано.

— Доброе утро, коллега. Надеюсь, хотя бы вы провели спокойную ночь, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то… Печаль? Подавленность?

— Доброе утро. Вы уже здесь, в такую рань? Похоже, вам не слишком-то удалось выспаться.

Он провёл свободной рукой по глазам.

— Нет. Почти совсем не спал.

Я повесил куртку на вешалку и сел за свой стол.

— Всё думаешь об этом Лихнере?

Менкхофф разглядывал собственные ботинки, свисавшие за краем стола, и покачивал ступнями вперёд-назад. Тёмные тени под глазами старили его на добрый десяток лет.

— Да, и о нём тоже. О нём, о Николь Клемент… Странные у них отношения.

— Хм… Возможно, таким женщинам, как она, нужен кто-то, кто абсолютно уверен в себе и решает всё за них. Она производит очень хрупкое впечатление. Почти беспомощное.

Он поставил кружку на стол и убрал ноги со столешницы.

— Нет, я так не думаю. Полагаю, у него свои методы. Ты же сам его видел — можешь представить, что этот тип вытворяет с ней в разговорах? Он психиатр. Он точно знает, на какие кнопки нужно давить.

Я задался вопросом, к чему он клонит.

— Ты считаешь, что доктор Лихнер мог убить Юлиану?

Он кивнул.

— Я вполне это допускаю.

— Не знаю… Только потому, что какая-то старушка якобы что-то видела? Причём вспомнила она об этом, во-первых, чертовски поздно, а во-вторых, то, что она описывает, вообще невозможно.

Менкхофф отвернулся от меня и уставился в окно. Несколько секунд он молчал.

— Меня от всего этого дерьма тошнит.

Казалось, он разговаривает с оконным стеклом. Голос его изменился — стал тихим и монотонным.

— Такие типы, как этот Лихнер, вызывают у меня отвращение. Эти ублюдки, которые считают себя настолько умными, что с улыбочкой пляшут у нас на голове. И почему они это делают? Потому что могут. Потому что наша правовая система защищает преступников от полиции куда надёжнее, чем жертв — от преступников.

Он помолчал мгновение и продолжил, не меняя тона:

— Мы стираем ноги до крови, пытаясь раскрыть убийство маленького невинного ребёнка, а какой-то мерзкий ублюдок потешается над нами. И ради чего мы всё это терпим? Чтобы поздно вечером прийти в квартиру, которую называешь своим домом, хотя это никакой не дом, потому что тебя там почти никогда не бывает, и где… где ты садишься перед телевизором, один, и позволяешь этой чепухе на экране лить тебе в уши до тех пор, пока глаза сами не закроются, а потом… потом надеешься, что хотя бы не вскочишь через час в холодном поту, потому что тебе приснилось мёртвое детское лицо.

В то время я ещё плохо знал своего коллегу — того самого,