Как выжить в книжном клубе - Виктория Дауд

своем книжном магазине с утра до ночи, по праздникам и в выходные, чтобы я могла там учиться. У нее букинистическая лавка в Кью. Не знаю, как она удержалась от соблазна назвать ее «Ящиком Пандоры». Ее зовут Пандора, а меня Урсула, Урсула Смарт.

«Ящик Урсулы» она почему-то не рассматривала, к тому же Урсула и Пандора Смарт — не настоящие имена, а придуманные мной псевдонимы. Мое настоящее имя — еще одно преступление, которое я ставлю в вину своей матери.

Я бросила взгляд в окно. Мы прибыли в Амбровые Башни. Тяжелый фасад из кладбищенского гранита смотрел на нас с суровым неодобрением. Когда мы выехали, мама, как обычно, велела мне не прислоняться грязной головой к стеклу. Я начала поездку, разместив в соцсети комментарий #скукотища_с_мамой, а в конце прислонилась головой к стеклу и листала мемы с матереубийством.

— Ты можешь оторваться от чертова телефона? — окрысилась на меня мама. — Он у тебя как тревожные четки.

Она прибегла к маневру, гарантирующему последнее слово. Хитрость заключается в том, чтобы совершить высказывание, выйти из машины и захлопнуть дверцу, не дав противнику возможности ответить. Не самая привлекательная, однако весьма эффективная тактика.

— Могла бы уже и заменить экран.

Ей бесполезно объяснять, что я намеренно оставила все как есть, чтобы не расстраиваться, если по новой разобью. Мама считала глупостью не чинить вещи из опасения, что те могут сломаться вновь. По ее мнению, именно из-за моего занудного самокопания все считают меня странной. У мамы определенно есть дар слова. Под «всеми» она подразумевает себя и нескольких подруг, переживающих кризис среднего возраста, которых приближает к себе, чтобы выглядеть «нормальной». Средний возраст применительно к ним совпадает с историческим описанием Средних веков: отталкивающие, невежественные и безжалостные. Невероятно точная характеристика.

Когда я обошла машину спереди, мама остановилась, посмотрела на меня с таким видом, будто собиралась начать вскрытие, и сказала тихо, как бы сама себе, хотя мы обе понимали, что это не так:

— Не понимаю, почему ты решила испохабить мои единственные за весь год выходные вдали от дома?

— Ставки повышаются? Сначала «испортить», а теперь уже «испохабить», — парировала я.

— Эгоистка, вся в отца.

— Он умер, ты не забыла?

Мама помрачнела. Она почти не способна выражать эмоции. Перепробовав все мыслимые процедуры по уходу за лицом — массажи, кремы, инъекции, — она лишь приобрела озлобленное и застывшее выражение. Тем не менее маму можно назвать ухоженной, хотя это звучит немного по-лошадиному, а она ненавидит животных, да и вообще все живое. Ее философия незамысловата: жизнь ужасна, а мы должны смириться. Стоическое, суровое отношение к происходящему она приняла, когда умер папа.

Мы стояли возле машины на ноябрьском ветру в тревожном молчании. В воздухе висел запах сырости и гнили, смешанный с дымом далеких костров.

На гравийной дорожке, которая вела к темной дубовой двери Амбровых Башен, шуршали листья. В пустых глазницах окон отражался серебрившийся над полями туман. Склоны холмов окутывал мглистый саван. Мы попали в холодный заброшенный мир, посреди которого стоял угрюмый особняк с пепельно-серым лицом.

Мать зашагала по направлению к дому, удаляясь от машины и от меня, а я вспомнила другой мертвый ноябрьский день, много лет назад.

Теперь я почти наслаждалась этим странно притягательным ароматом крематория. В нем слышалась приторная, искусственная цветочная нота, которой маскируют смерть и запах бальзамирующих мазей в похоронном зале. Мамино лицо тогда тоже напоминало посмертную маску — благодаря новой дозе ботокса.

День похорон, самый заурядный — не холодный и не жаркий, не сулил никаких надежд. В нем сквозил отчетливый оттенок безразличия, ощущения, что ничего особенного не происходит. Переработанный воздух струился по слишком просторному салону машины. Никто не давал воли эмоциям.

Слезы застилали глаза, и я старалась не моргать, чтобы не пролить ни единой капли грусти. Мамина неподвижная рука лежала на идеально сидящем платье. На нас глазели: интересно же разглядывать лица скорбящих. Смерть не просто пугает. Она завораживает. Некоторые даже крестились. Хотя Бог в этом действе явно не участвовал.

Когда мы наконец приехали, все имело какой-то заранее предопределенный вид: еще одни похороны в череде подобных. Мне тогда показалось странным, что нечто столь неожиданное можно так легко и быстро организовать. Я тронула маму за рукав, однако та отошла от машины. Наверное, не заметила.

Папа олицетворял собой мое детство. Когда он умер, я подумала, что это отчасти моя вина — я выросла, значит, ему пора уходить. Он упал на клумбу, схватившись за грудь. Когда его сердце завершило последний удар, он унес с собой мой последний детский вздох. Я села, положив на колени папину голову, наклонилась и почувствовала, как он испустил дух. От него пахло чем-то пряным и сладким, вроде рождественского кекса с марципаном. Следующий вдох я сделала уже без папы. Вот тогда я и ощутила вкус нового мира: холодный, грубый, пресный. В нем осталось меньше оттенков, меньше возможностей, он не манил, не очаровывал. Плоский, бесстрастный, единственно настоящий мир, о котором вечно твердит мама.

Странно, что у папы отказало сердце — самое лучшее, что у него было. Наверное, оно отлюбило свое и сдалось так же легко, как износившийся коленный сустав. Я подумала тогда, что папино сердце слишком много любило и остановилось, не выдержав нагрузки, однако мама развеяла мои иллюзии. «Конечно, он умер не от избытка любви! Что угодно, только не это!» Он умер с необъяснимым выражением, как будто признал себя побежденным. Его лицо застыло. Я не поняла, когда его глаза перестали меня видеть. В розовых щеках еще теплилась жизнь, а тело уже превратилось в тряпичную куклу.

Я наблюдала за мамой, вновь уходящей от меня. Она не знала поражений. Папа называл ее великим произведением современного искусства — невероятно умным, чрезвычайно нервным и совершенно непостижимым. При этом воспоминании я не удержалась от улыбки.

Мать обернулась, хрустнув гравием.

— Чему ты ухмыляешься?

— Вспомнила папу.

— И что смешного?

Она сжала кулаки. Ее руки все еще украшали кольца и браслеты, подаренные папой. Она так сильно скучает по нему, что иногда это перерастает в обиду. Смерть близких корежит людей, придает им новую форму, в которой они застывают.

Правило номер два

На местности. Обращайте самое пристальное внимание на все детали вашего нового окружения.

Дом

Я запарилась в дорожной одежде. Не то чтобы у меня имелась какая-то специальная одежда для путешествий. Я считаю, что в большинстве случаев годятся джинсы и все черное, но при нагревании до определенной степени